Взгляд со стороны

Пайк занимает свой пост, и Катарина кротко кивает и отходит куда-то; мужчина смотрит не на неё, а на сегодняшний дар. Девушка лежит лицом в землю, хрипит, одежда на ней разорвана — ещё бы, Катарина никогда особо не стеснялась в методах усмирения. Пайк берёт канат, добротный и крепкий, требовательно рычит: — Перевернись! В теле движутся только лопатки, вздымаемые тяжёлым дыханием. Пайк хватает её за плечо и переворачивает рывком: хрупкое, тонкое тело не сопротивляется. На него смотрят с неожиданным вызовом и злостью через пелену слёз. Хоть уже и смеркается, а Кровавая Луна ещё не поднялась из-за горизонта, Пайку всё равно отчётливо видно лицо, почти детское, округлое, большеглазое. У жертвы нет имени, но его демон ехидно шипит внутри головы: “Нами”. Пайк приподнимает её, чтобы накинуть петлю на шею, но его неожиданно кусают за руку. Опешив, мужчина отдёргивает ладонь, а жертва прыжками (Катарина в этот раз не поленилась и связала ноги, надо же) пытается сбежать. Пайк сжимает раненые пальцы и с приятным злорадством налетает сзади, толкая в грязь. Жертва мычит и перестаёт брыкаться, и одержимый наконец завязывает узел на её шее и прочно закрепляет на своём поясе. — Ещё одна подобная выходка, — он приподнимает её голову за волосы, наклоняясь к её уху, — и я лично вырву тебе все зубы. Демон в его голове паясничает: “Ну чего ты, так же гораздо интереснее, чем когда они просто рыдают и воют”. Пайк с ним соглашается, не отводя глаз от жертвы. “Она молода, очень жаль, что лишь переступила свою черту и сразу же вытянула смерть, —спокойно рассуждает демон. — С другой стороны, это всяко лучше, чем жить в постоянном страхе, что думаешь?” Мужчина пожимает плечами, глядя, как девушка приподнимается на локтях и оборачивается на него. Пайк подталкивает к ней чан с водой: — Умойся, нужно, чтобы ты выглядела прилично. Жертва фыркает, берёт ведро, наклоняется и рывком обливает стоящего слишком близко Пайка с головы до ног. Он не кидается на неё, но быстрым шагом идёт в противоположную сторону, а Нами, как тряпичная кукла, тянется за ним, не в силах мгновенно подняться на связанные ноги. Части её тела цепляются за камни и редкую траву, холодная грязь застывает на коже мерзкой коркой. Пайк присаживается на колени и хватает её за волосы снова, но теперь для того, чтобы по шею опустить в корыто. Девушка судорожно хватает воздух ртом, глотая воду, задыхается, дёргается в его крепкой хватке. — Ну что, нравится?! Нравится?! — её достают лишь на пару секунд и вновь толкают под воду, только теперь второй рукой он яростно трёт её щёки и лоб, стирая грязь. В этот раз она не решается его укусить. От страха и холода её сильно колотит, адреналин медленно отступает, а на улице только холодает. Сразу после умывания её обливают водой, а потом ещё и ещё, пока корка застывшей грязи не превратилась в лужу под ней. — Встань! —рычит на неё тюремщик, дёргая за канат. “Не помню тебя таким злым не в пылу сражения”, — лениво обращается к нему демон, а затем удивлённо хмыкает. Пайк не обращает внимания, яростно глядя на жертву. На чистом лице отчётливо проступали ссадины и царапины, кое-где всё ещё сочилась кровь, но глаза были полны смелости и решительности, она смотрела на Пайка так же ненавидяще, как и он на неё. Девушка не встаёт, даже не дёргается, когда он на неё кричит; удивительно, как всё её тело пронизывается болью, но глаза остаются чисты. Пайку надоедает. Он расстилает полотнище, застиранное, но целое и плотное, заваливает жертву на него, швыряя вдогонку алую тунику. — Переодевайся. Голубые глаза, не моргая, смотрят прямо в его. — Ты что, хочешь сдохнуть прямо сейчас? — Пайк берёт её волосы на макушке и оттягивает назад, задирая голову. — А какая к чёрту разница, если вы всё равно уложите меня на ритуальный стол и убьёте? — злобно шипит жертва в ответ. Пайк делает два шага назад и развязывает верёвку, чтобы Нами смогла переодеться. “Знаешь, а она хороша”, — елейным тоном подшучивает над ним демон, но мужчина лишь стискивает зубы под узорной маской. Девушка сидит и глубоко дышит грудью, как загнанный в угол зверь, вот-вот кинется и вопьётся когтями. Тело её мелко трусит от холода, кожа покрыта мелкими мурашками, спутанные волосы мокрыми патлами лежат на её дрожащих плечах и лопатках. Нами сейчас уязвима и беззащитна, как никогда, зубами и ногтями отбиваться придётся против сильного мужчины с кинжалом — что могло бы быть ещё хуже? Она не снимает своё тряпьё, даже не трогает упавшую ей на колени тунику, так и смотрит на Пайка не отрывая взгляда. — Если Катарина связала тебя, значит, ты уже успела встрять один раз. Ты укусила меня и получила ещё раз, но теперь нарываешься снова чтобы что? Думаешь, я не могу убить тебя и притащить другую девушку из вашей убогой деревни? Ты хочешь, — Пайк наклонился над ней и приподнял за грудки, — чтобы я воткнул кинжал тебе в шею или вспорол брюхо? “Клянусь Кровавой Луной, за все годы не слышал от тебя фраз длиннее одного предложения! — восторженно-радостно выпаливает демон в его голове. — Это же всё не просто так!” Пайк не слышит его, рявкая на пленницу: — Отвечай! Нами протестующе скалится, но тянется к нему, чтобы расстояние от лица до лица сократилось до минимума: — Думаешь, я не всё знаю о ваших ритуалах? Что ты уже ничего не можешь нарушить или изменить? Что ты в силах только угрожать и обливать меня водой, в надежде смирить и подавить? Проклятое отродье, мой разум и воля сильнее твоего. Демон в его голове восхищённо верещит без умолку, но Пайка раздирает от ярости — была бы его воля... “Пайк! Па-айк! Ну-ка перестань таращить глаза и прислушайся ко мне. Вы друг друга стоите, я как сторонний наблюдатель могу это подтвердить на сто процентов. Я обратился к Госпоже, и знаешь, есть один способ спасти эту варварку от жертвоприношения”. Мужчина замер и сел на бревно полубоком к Нами. Спасти эту дерзкую, пылкую девчонку от смерти ценой чего? “О, смотрю, ты заинтересован, — с прежним энтузиазмом продолжил демон. — Поверь мне, Госпоже доставляет непомерное удовольствие наблюдать за развернувшейся драмой!” Пайк коротко фыркнул в ответ, нервно перебирая пальцами по лезвию. Оружие было для него родным, короткий кинжал с ручкой в виде драконьей пасти был с ним почти всю сознательную жизнь. “Продолжать или нет? — демон в его голове показательно промычал и, кажется, почти ласково продолжил: — Есть три условия, по которым состоится жертвоприношение. Первое — даром для Госпожи должна быть девушка. Второе — она должна быть жива и находиться в сознании во время церемонии, а третье ты и сам знаешь”. Пайк посмотрел на неё: Нами всё ещё смотрела в его лицо, но свирепость отступила перед страхом в её глазах, они наполнились горькими слезами безнадёги. “Госпоже интересно, что из этого получится. С другими демонами и жрецами Кровавой Луны она, конечно же, разберётся. Ну так, что скажешь на моё предложение? Ты можешь отказаться, само собой, я же вижу, с какой ненавистью и презрением ты на неё смотришь, и лучше бы воткнуть кинжал в эту шею и вырезать ей жабры на тонкой шее... — демон ухмыльнулся, его речь стала шёпотом, и от его настроя у Пайка выступил холодный пот, — но ты ведь хочешь её сломать, верно?” Неужели этим демон хочет сказать, что Госпожа снизошла до милости? Неужели раньше не один из одержимых не испытывал к людям интереса или желания? Почему ему позволили... “Госпожа уважает тебя, Пайк. Но такого, как с тобой, раньше не случалось. Эвелинн часто совершает набеги на деревни с целью расслабиться, да и другие жрецы не брезгуют, но тут другой случай. Совершенно иные обстоятельства...”, — голос демона медленно замолк, будто он правда о чём-то глубоко задумался. Пайк подошёл внезапно к не заведомо мёртвой девушке и сел на колени, не разрывая зрительного контакта. Она недоверчиво поджала разбитые губы, но не двинулась, и Пайк неторопливо коснулся узла каната на её шее и развязал. Нами мало отреагировала: паника захлестнула её с головой, поэтому она просто молча смотрела на мужчину и тяжело дышала. “У неё жар”, — услужливо подсказал демон. Пайк кивнул, сам понял, не дурак. На коже девушки выступили капли ледяного пота; они попадали в свежие ранки и неимоверно щипали. Дерзкая решимость Нами дала трещину, губы её болезненно скривились, а рука потянулась к ране под рёбрами — Катарина знала, куда воткнуть кинжал, чтобы не повредить печень, но при этом доставить неимоверную боль. “Обязательно потом расспрошу, как это вышло”, — чересчур оптимистично кидает демон, намекая на стычку Нами с одержимой. Пайк опускает руки ей на плечи и резким движением смахивает обрывки платья. Нами зажимает руками грудь, горбится, но Пайк поднимает её на ноги и обтирает краем полотнища, на котором она сидела. Губы Нами дёргаются, пытаясь сложиться в слова, руки её падают и не сопротивляются. Пайк не рассматривает её и не прикасается пальцами напрямую. Красная ритуальная туника надевается через голову. Девушка с трудом стоит самостоятельно, Пайк берёт её на руки и несёт с поляны в свою лачугу. Многие жрецы жили здесь, в заброшенном много лет назад поселении, занимались своими делами и проводили обряды. Пайку было всё равно, где жить и с кем, главное, чтобы не протекала крыша и не задувал ветер, так он и остался в крохотном домике с печью и кроватью, благо, в большем он и не нуждался. Нами с головой кутается в поеденное молью одеяло, пропахшее сыростью, кровью и потом, но сейчас оно сухое — этого достаточно. Пайк разводит огонь, наполняя маленькую комнату оранжевым светом, и, приподняв край одеяла, Нами наконец-то может его рассмотреть. Маленькие неестественного цвета глаза хмуро смотрели из-под нависших бровей, на гладковыбритой голове от носа до макушки тянулись золотые завитки татуировок. Черты демона медленно наполняли Пайка, это подтверждала пара массивных рогов. Одет он был необычно, но из-за обливания Нами его жилетка с белым мехом выглядело бедно, впрочем, мужчину это мало волновало. Внимание девушки привлекла маска, изображавшая демона; она закрывала лишь нижнюю часть его лица, а у всех остальных одержимых, которых она встречала, маска скрывала всё лицо. Она видела их на протяжении всей жизни каждый год, не только Катарина заглядывала к ним: Триндамир, Зилеан, Шен — лицо каждого оставалось загадкой. Ещё Нами боялась, что сейчас её обман раскроют: притвориться больной лихорадкой пусть и несложно, но труситься так долго намеренно она не могла. Пока Пайк, тяжело задумавшись, сел на бревно несколько минут назад, она быстрыми движениями выжала из волос воду на шею и плечи, имитируя холодный пот, а резко сменив дерзость на страх и повиновение, Нами хотела показать, что сломалась и больше не будет сопротивляться. Теперь, выглядывая из-под одеяла, она пыталась оценить свои шансы на побег. Мужчина стоял и смотрел в огонь; мимо него, пока он в комнате, не проскочишь, а пара окон находятся по его сторону. Девушка, будучи ребёнком, перетерпела немало бед: её отец, не справившись с повозкой в непогоду, разбился насмерть, а мать не желала бежать из обречённой деревни из-за выгодной торговли с жрецами Кровавой Луны. Конечно, для самих последователей торговля была лишь поводом удерживать поблизости жертв для ритуала, но эгоистичную мать Нами это не заботило. Девочка ни на секунду не оставалась без присмотра, только ей исполнилось двенадцать, но всё же в одну из ночей Кровавой Луны Нами выскочила в окно и убежала по свежим следам жрецов и жертвы. Она издалека услышала крики о помощи и мольбу — это впечатлило её до глубины души. Она поползла дальше в высокой траве, чтобы увидеть хоть немного того, чего скрывали все взрослые. Она выглянула — из травы на секунду показался нос и два любопытных глаза, но теперь Нами отчаянно мечтала забыть о событиях того дня. Жертвой была молодая и очень красивая Эмира из её деревни, она стояла в красной тунике и в венке из удивительно огромных цветов. Всё её тело, от стоп и до шеи, покрывали рисунки золотистой краской, но как только Нами встретилась с ней взглядом, жертва истошно заверещала пуще прежнего: “Нами, пожалуйста, помоги мне!” Девочка сорвалась и кинулась со всех ног в деревню и разбудила мать, и тогда её впервые по-настоящему избили. Нами чувствовала каждой своей клеточкой, что этот день когда-нибудь наступит. Вот теперь, когда всё по-настоящему, стало намного тяжелее, чем в домыслах и планах. Мужчина внезапно подходит к кровати. Нами приходится закрыть глаза, будто она забылась сном; он присаживается на край и отворачивает одеяло. Нами уверена, что сейчас он начнёт её раскрашивать, пока она спит, но абсолютно сухие пальцы коснулись её лба, медленно сползая на скулу, щёку и обрывисто оглаживают подбородок. Язык Нами прилип к нёбу, по всему телу расползался жар: что он делает? “Какой ты заботливый. Честно, думал, ты прямо там её в лохмотьях и возьмёшь, а после перережешь горло, — демон шипяще смеётся, и Пайк чувствует его невесомый хлопок по плечу. — Что ты задумал, злодей?” Пайк аккуратно касается потемневшей, набухшей от удара щеки и раны на губе, замечая, что Нами более не трясётся и не потеет. “Обвела тебя вокруг пальца, — демон хлопает в свои нематериальные ладоши. — Какое чудо! Пайк, как ты её ещё на куски не разорвал?” Мужчина отнял руку и сжал кулак, отвернувшись. Он был жесток, потому что этого требовала Госпожа, а теперь, когда он волен распоряжаться девушкой в свою волю, он мешкал. Ему сложно признаться самому себе, что ему жаль Нами и его одновременно восхищает её решимость и хитрость. Впрочем, если он не поспешит, ритуал всё же придётся исполнить, а до этого у него есть два часа, чтобы нарушить одно из условий. “Если тебе интересно, почему Госпожа выбрала тебя, то она считает, что ты намного лучше остальных. Не морщись так скептично! Настоящему слуге не пристало быть чересчур жестоким, как Катарина, последовательным, как Шен, или эгоцентричным, как Джин. Госпожа видит тебя по внутренней силе равным Атроксу, поэтому даёт поблажку. Не ищи здесь подвоха или проверки”. Пайк продолжал рассматривать девушку, бесконечно трогая её лицо: это успокаивало, как прикосновения к лезвию кинжала. “А она ничего, когда не кривится и не испачкана в грязи, — демон одобряюще ухмыльнулся. — Госпожа не будет против, если ты оставишь её у себя, но мне кажется, ты хочешь её отпустить”. Пайк кивнул — ему нет смысла спорить с тем, кто живёт в его голове, — обречённую на смерть девушку ему хотелось отправить в её деревню в надежде, что больше никогда она не попадёт в руки жрецам. — Перестань притворяться. Открой глаза, — спокойно обратился к ней Пайк. Веки Нами вспорхнули, и они впервые рассмотрела его глаза и увидела в них зрачки, узкие и пугающие, как у змеи. Она разомкнула губы, но Пайк жестом остановил её и продолжил: — Моя Госпожа разрешила оставить тебя в живых. Своих мотивов она не объяснила, но, если ты хочешь жить, ты должна нарушить одно из условий жертвоприношения. Губы Нами поджались, когда смысл сказанного дошёл до неё, а руки невольно прижались к груди от смятения. Она подхватилась и села напротив, скинув одеяло. Девушкам из их деревни было запрещено вступать в половую связь до двадцати двух лет, в случае неповиновения девушек сжигали на кострах соседи, друзья и семья, пренебрегая любовью, родством и дружбой. Жрецы, посещающие деревни регулярно, чуяли, подходит девушка для ритуала или нет, поэтому сказанное мужчиной донельзя пугает её. Мать всегда твердила, что такая связь порочна, она порождает нечисть и демона внутри юной девушки; что смерть — это искупление греха в таком случае. — Ты хочешь обратить меня одержимой? Связать тёмными узами мою душу с Дьяволом? Пайк нахмурился, не зная, что ответить. “Ты бы слышал, что этим бедным девушкам вбивают в головы в их городах! Неудивительно, что она считает это чем-то порочным. Тем более, ты же знаешь, что их сжигают, если они нарушают это правило”. — Всё, что ты слышала от людей, — ложь, которой они пытались оставить тебя товаром для нас. Мы не могли выращивать девушек на убой — это ещё одно условие. Твоя семья получит огромное богатство за то, что отдала для жертвоприношения, — Пайк наклонился к ней, чтобы огладить бледную скулу большим пальцем. — В этом нет ничего порочного, нет демонов и договоров с нечистой силой, так люди показывают обычно свою любовь. Демон в его голове протяжно завыл от умиления, его насмешливое “Оу-у-у-у” ещё долго мешало спокойно высказывать мысли. — Но я не люблю тебя, — тихо выдыхает Нами и подставляет щёку, пряча взгляд: ей кажется, что мужчина ударит её или даст пощёчину, но он вздыхает в ответ. — У тебя ещё есть время, немного, но это лучше, чем просто умереть. Он ещё пару секунд вглядывается, пытаясь уловить взгляд, но Нами не поворачивает голову, и Пайк отходит к печи, садясь на пол. Девушка всё ещё не может прийти в себя после услышанного, но от холода по коже бегут мурашки, вынуждая вновь накинуть одеяло на плечи. — Как тебя зовут? Змеиные глаза цепляются за её, человеческие, взглядом. Клыки на маске блестят особенно выразительно в свете от огня. — Пайк. Нами чувствовала специфичную тоску, которую он излучал, но всё ещё не верила в правдивость его слов. Не могли же мама, соседка, за младшими детьми которой Нами присматривала, её старшая подруга врать все эти годы? Девушка всё ещё помнит лицо Эмиры, помнит её обведённые краской глаза — она была похожа на богиню перед собственной смертью. — Пайк, — неконтролируемо повторяет Нами. Его имя — один слог из четырёх букв, похожий на лай: так его обычно выплёвывали другие жрецы, грубо и быстро, как команду для пса. Имя из уст Нами действительно звучит как что-то интимное и личное, как обращение или просьба, мужчина облизывает сухие губы, благо, она не видит. Смочь встревожить одним коротким словом — это талант, безусловное мастерство; ему приятно думать о том, что его имя может звучать так. — Нами, — пожимая плечами отвечает он, не думая, что говорит и зачем. Девушка едва-едва вздрогнула, может быть даже лишь где-то внутри: её имя так давно не называл мужчина, что она ненароком вспоминает отца. Странно понимать, что сейчас не последует приказа, как от матери, или сплетни, как у подруг, и что её имя может значить ровным счётом лишь констатацию факта наличия её здесь — это, почему-то, отрезвляет и остужает голову. Нами встаёт с кровати и на носочках, тихо и осторожными мелкими шагами подходит к нему. — Можно? — задаёт она вопрос, но Пайк не понимает, чего именно она просит. — Да, — потому что не может ей отказать. Нами присаживается на колени, оставаясь выше, и рукой касается кончика рога. — Ты чувствуешь, когда их трогают? Пайк кивает. Девушка ведёт по рогу к самому основанию до самой головы, где кожа и твёрдая костная ткань соединяются. Уголки его губ под маской дёргаются, желание изучить и любопытство смахивают на невинный флирт. “О моя Госпожа, Пайк, я думал, в тебе всё человеческое сгибло после того самого случая, когда ты... — понимая, что уничтожает добрый настрой, демон извиняется, — не буду вас смущать, развлекайся. Сегодня твой праздник”. Голос в голове, благо, более его не тревожит. Если не думать о том, что рядом незримый сторонний наблюдатель, который всё видит твоими глазами и чувствует твоими руками, то можно ощутить себя вполне нормальным человеком. — А под маской... ты человек? — звучит почти виновато, но Пайк, хмыкая, стягивает железяку со своего лица. Тонкая красная полоска, где маска прикасалась к коже, перечёркивает собой всё лицо через щёки и нос. Нами боится смотреть на мужское лицо, страх узреть клыки, пасть или пугающую форму челюсти давит на неё, но любопытство сильнее. Сначала она не присматривается и быстрым взглядом окидывает полностью, поняв, что страшного ничего нет, разглядывает уже неприкрыто. Лицо у него вполне обычное, взрослое, мужское, гладковыбритое, даже зацепиться не за что, только глаза пылают. Он пытается дружелюбно улыбнуться, но выходит у него неважно. Нами внезапно начинает хныкать, закрывая руками лицо — не тем воющим криком, стонами и мольбами, которые Пайк привык слышать, а расстроенно и удручённо, как плачут от грусти или тоски. Он не знает, как себя повести, как правильно поступить. “Спроси, что у неё случилось, только как можно ласковее, но не подлизывайся”, — услужливо подсказывает демон. — Успокойся, всё хорошо. Из-за чего ты плачешь? Я могу как-то помочь? Смешок проносится где-то в голове, но Пайк старается не обращать внимания. Мужская рука ложится на плечо, сжимает лёгким движением — это так чуждо и так нелегко по сравнению с тасканием или убийством, что он нервно улыбается. Вторая рука, до локтя закованная в красивый, сложный наруч убирает руки, всё так же неторопливо и осторожно, чтобы приподнять голову за подбородок. У Нами от страха кожа как мел, только сине-коричневые синяки и розовые раны выделяются на коже. Он подтягивает её ближе, чтобы увлечь в поцелуй — Пайк не мастер в делах любовных, но ему кажется, что он всё делает правильно, пока не... Нами выворачивается, вытаскивая кинжал из ножен, и отскакивает в противоположный угол. Во взгляде самая настоящая не девчачья сталь, будто именно он её оружие сейчас. Она крепко стоит на ногах, пусть и руки, сжавшие кинжал и выставившие перед собой, трясутся, как ненормальные. Пайк удивлённо моргает, не в силах понять, как так ловко эта кроха выдернула оружие и отпрыгнула так далеко. — Не подходи ко мне! — угрожающе цедит Нами сквозь зубы. — Или я убью тебя твоим же кинжалом. Пайк пожимает плечами, облокачивается на локти и смотрит насмешливо, приподняв одну бровь. — Даже если ты справишься, то демон мгновенно направит на тебя остальных жрецов. Да, ты избавишь мир от одного монстра, но на моё место встанет новый. Это сложная война, Нами, и точно не для одного хрупкого человека. Её всю колотит — в таком состоянии она не то, что точно ударить не сможет, а даже занести кинжал над головой. — Я буду сражаться, — она делает паузу, сглатывая вязкую слюну, — пока не упаду замертво. Пайк ухмыляется снова, пожимая плечами и качая головой: — Даже не сомневаюсь. “Как жаль, что у вас так мало времени, а разворачиваются такие страсти. Сколько наблюдал за нелепой вознёй смертных, ваша — самая будоражащая”, — восхищается демон. Нами медленным утиным шагом отступает к двери, ни на секунду не спуская взгляда с мужчины. — Ты дёргал меня за волосы, связывал, опускал лицом в корыто, обливал ледяной водой. Теперь ты гладишь меня и говоришь о спасении и любви. Сам себе противоречишь, не находишь? — Нами плечом начала толкать дверь, но она оказалась закрытой на засов. — Однажды всю нечисть, вроде тебя, уничтожат подчистую. Она отвлеклась на секунду, чтобы толкнуть рукой засов, но Пайк пропал из поля зрения. Его не было не в одном угле комнаты, Нами остолбенела от страха и неожиданности. Вдруг сильные руки обхватили её запястья сзади, но всё ещё осторожно и бережно, не выбивая кинжал и не выворачивая, просто удерживая. — Ты неправильно его держишь, — Пайк согнул женскую руку в локте, чуть наклонил торс, ногой подтолкнул её ступню в бок, чтобы она стала, шире раздвинув ноги, — так, даже если ты не умеешь грамотно им махать, у тебя будет больше шансов... но не против жрецов, о магии которых ты даже не догадываешься. Кинжал, звонко ударяясь, рухнул на пол; Пайк поднял его и поместил обратно в ножны. — Твоя смелость вызывает восхищение, — он закрывает дверь, видя в паре десятков метров удивлённое лицо Сивир, — и решимость тоже. Теперь Нами по-настоящему плохо, идей в голове не осталось совсем, лишь страх и апатичное безразличие к дальнейшей судьбе. Происходящее ей казалось лишь частью обряда, целью которого было её добровольное согласие на грех. Вот поэтому Эмира кричала уже раскрашенная и разодетая! С ней было всё тоже самое, она повелась на обходительность этого проклятого одержимого Пайка, его приятный голос и меткие комплименты. Но Нами сильнее Эмиры, умнее и хитрее, она справится с его уловками и продержится до рассвета, тогда её и отпустят, она вернётся домой и её признают героем! Пайк заметил, как в её глазах вновь вспыхнул огонёк спустя пару минут её безжизненного стояния на месте. Он вопросительно посмотрел на неё, а она, победоносно улыбаясь, высказала свою теорию. “Какая же она проныра, — неприкрыто удивлялся демон, — всё строит какие-то теории, основываясь на увиденном в четырнадцать лет. Даже не знаю, как с ней справляться, если не брать насильно”. Пайка такой вариант не устраивает в корне, своенравную Нами хотелось покорить. Пайк поднимает руки, почти примирительно говорит: — Как скажешь. Пайк достаёт из-за пояса небольшую баночку с широким горлышком, опускает туда два пальца, выныривают они в золотой краске, которую Нами видела на Эмире и которая покрывала голову и лицо Пайка. Он проводит по плечу круговым движением, обрывая в конце, ставит точки, чертит линии и полукруги, обводит верхний позвонок на шее, одним пальцем выводит тонкие линии на ладонях, раскрашивает все неприкрытые части тела Нами. — Раздевайся. Надо закончить ритуальный рисунок. — Ты сначала меня одел, а теперь вновь заставляешь раздеться? Грузный взгляд становится ей ответом; пока Нами скидывает причудливые широкие лямки, Пайк возвращает маску на лицо. Она стоит, гордо запрокинув голову, не прикрываясь и не сжимаясь. Пайк, обновив краску на пальцах, проводит линию по ключицам к груди, поочерёдно обводя груди и оставляя нетронутыми соски. Нами краснеет от смущения и от новизны таких прикосновений, заклинает себя не смотреть, не опускать голову на сидящего на колене Пайка под ней, как он выводит завитки на её рёбрах, как это щекотно и как приятно, когда рука водит по животу... Нами подсмотрит одним глазком, клянётся себе, что не более того, просто из интереса; она видит, как сосредоточенно он смотрит на её тело, какими точными движениями выводит завитки, как мерцает краска в свете огня. Она чувствует, как жар с щёк и ушей переползает ниже, растекается по всему телу, и смущённо выдыхает слишком громко. Пайк поднимает на неё змеиный взгляд, злой и с тем откровенно заинтересованный. “Сделай вид, будто тебе всё равно. Это её раззадорит”, — подсказал демон. Пайк делает завершающие штрихи на её бёдрах с внешней стороны и отнимает руку, не глядя на неё, лишь кивая на небрежно лежащую тунику в её ногах. Нами пальцами касается краски, она быстро застыла и приятно пахла эфирными маслами, будто цветами и фруктами. Девушка надевает тунику и присаживается на край смятой постели, глядя на мужчину спокойно, даже немного злорадно улыбаясь. Мужчина убирает баночку за пояс, доставая из-под стола массивный сундук, а оттуда — толстые восковые свечи. Он подносит свечи к печи, расплавляя нижнюю часть и поджигая, потом по очереди закрепляет их на столе; девушка с интересом рассматривает его: плавные точные движения гипнотизировали, а запах свечей окончательно помутнил рассудок, всё же Пайк не просто так надел маску перед тем, как наносить ритуальный рисунок. Она сонно зевнула, прилегла, облокотившись головой на руку; перед глазами всё плыло в розовато-красной дымке. “Ты переборщил с ароматерапией, — цокает демон, делая замечание, — приводи её в чувства, времени осталось не так много”. Пайк открывает окно, впуская холодный ветер с улицы и тушит все свечи, кроме одной. “Что ты делаешь?” — шикает демон, но Пайк уже приподнимает маску, втягивая в себя опьяняющий дым. Внутри будто обрываются все верёвки, канаты и цепи, удерживающие его волю до этого. Уже не слышно голоса внутри — точнее, совсем не важно, что он говорит, есть только дым и Нами, смотрящая сквозь него таким же невидящим взглядом. На её губах застылая глупая полуулыбка, бессмысленная и нежная, от страха и ненависти остались лишь болезненные напоминания на всём теле. Вдруг её что-то дёргает, будто звоночек в голове, призывающий взять себя в руки. Девушка пытается встать, но конечности отзываются вяло, неохотно; массивная фигура мужчины, теряя чёткие очертания, приближается к ней. — Что... что ты сделал...? — непослушный язык слабо ворочается во рту, на нём будто какой-то налёт: шершавость она чувствует нёбом. Пайк гладит её по волосам, будто это её успокоит; Пайк говорит, будто она согласится: — Я спасаю тебе жизнь. Только и всего. Из Пайка дурь выветривается быстро, он не дышал ей так долго, да и организм будет покрепче; демон в его голове недовольно бурчит и кряхтит, но ничего членораздельного не произносит. Он снимает с неё тунику через голову, не встречая сопротивления, швыряет свой жилет на пол, небрежно откидывает одеяло, прижимаясь лбом и рогами к горячей и чувствительной женской шее, обжигая холодом маски. Нами сжимается и тяжело дышит, не в силах оттолкнуть или отстраниться. Пайк пальцами повторяет узоры краски на коже, на ключицах, плечах, подминает Нами под себя. — Пайк, пожалуйста, остановись, — кожа отзывается истомой на касания, но байки о порочных узах не выходили из девчачьей головы. Одержимого уже сложно притормозить: алеющее небо за окном не сулило добра для Нами. Пайк чувствует, как магия густеет в дурманном воздухе, и снимает маску, чтобы впитать её силу. Губы касаются щеки на пробу; Нами смотрит на него почти умоляюще, напуганные зрачки мечутся в голубой радужке. — Утром ты уже будешь дома. Постарайся расслабиться и не думать о тех страшилках, которые ты слышала с детства. Мужская ладонь тыльной стороной оглаживает синяк на щеке, едва ли касаясь кожи; нежность и ненастойчивость действительно успокаивают, а холодные пальцы приятно охлаждают. Нами никогда не целовалась, боясь гнева матери и тёмных сил, которые таились под маской любви, поэтому прикосновение к губам несколько выбивает её из колеи, но за каждым новым ей нравится всё больше и больше. Приятное чувство растекается внутри от каждого его жеста и движения. Нами думает, что она слишком наивная и слишком доверчивая, но поцелуи слишком горячие и восхитительные, чтобы придумывать, как избежать всего, что ждёт дальше. Змеиные глаза уже не кажутся настолько звериными, как сначала, особенно, когда они смотрят так нежно. Нами неосознанно кладёт пальцы на губы: никаких язв и червей, как в байках, что она слышала от матери. Горечь и обида заполняют её, но Пайк, чувствуя это, кладёт руку поверх её пальцев, почти требовательно убирает и целует быстрым движением ещё раз. “Знаешь ли, — раздражённо фыркает демон, — мог бы не разводить тут роман на пару часов, а быстренько разобраться ещё на улице”. Мужчина игнорирует колкое высказывание и, понимая, что Нами перестала дрожать и нервничать, спускается ниже, к груди, раскрашенной золотыми узорами. Нами прикусывает губу, чтобы позорно не стонать; ноги её скрещиваются, пальцы сжимают простынь, а дыхание сковывает. Пайк не закрыл окно, холодный ветер обдувает её, но от внутреннего жара ей даже не прохладно. Щёки Нами стыдливо краснеют, когда она смотрит, где именно Пайк касается её языком, и она закрывает глаза и выгибает спину навстречу его рукам и лицу. Мужчина, хмыкая, позволяет себе сжимать грубее и там, где ему самому хочется; Нами отзывается мычанием сквозь плотно сжатые губы. Он давно не прикасался к женщине, и это действительно было почти ново. — Не бойся и не напрягайся. Сделаешь всё правильно — больно не будет, — шепчет ей в губы Пайк, касаясь линии брови указательным пальцем. Нами не отвечает ему: мать говорила, что по ощущениям это похоже на то, будто к коже прижимают раскалённую кочергу или кладут тлеющие угли, но до этого всё было таким... Нами стыдно думать о том, что Пайк её возбуждает: он намного старше, рогатый, одержимый демоном, но такой настоящий и честный. Нами думает о том, что вернётся домой героем, Нами кажется, что при других обстоятельствах она бы не захотела уходить от Пайка, Нами мечтается, что никакого ритуала на самом деле нет и никогда и не было, а всё происходящее — лишь странный великолепный сон. Нами закрывает глаза, слыша, как развязывается пояс; от страха в горле встаёт ком, но желание узнать, почему так хочется, чтобы он прикоснулся там, сильнее страха — Нами поддаётся вожделению. Ладони аккуратно разводят её ножки, сползают по ним, задерживаясь на коленях — красных и разбитых, — Пайк поддаётся сиюсекундному желанию поцеловать их. Он спрашивает спокойно и тихо: — Ты готова? Нами облизывает губы и кивает; Пайк, помедлив долю секунды, нарушает третье условие ритуала. Девушка морщится и слабо стонет от резкой, но несильной боли; мужские ладони зачёсываются в волосы, а низкий голос шепчет куда-то в ключицы несвязанные слова (или Нами не может их связать), но это совсем не раскалённая кочерга и не тлеющие угли — этого вполне хватает, чтобы довериться Пайку окончательно. Он целует её часто и осторожно, не прикусывая и не оставляя своих порочных следов на хрупком теле. Нами помнит, что такое огонь по коже: после побега, на котором она увидела Эмиру в последний раз, мать оставила ей уродливый изгибающийся шрам на левой лопатке, повторяющий форму инструмента. Боль отступает, будто её и не было; она неуверенно кладёт руки у основания рогов, неосознанно их оглаживая; Пайк начинает действовать исступлённо и быстро, жар снова накатывает на Нами вместе с тянущим чувством внизу. Мысли улетучились, стоило им продолжить, и Нами отдалась новыми ощущениям сполна; её руки ложатся ему на плечи, впиваются обломанные ногти — ненамеренно, но всё же ощутимо больно для Пайка. Он хорошо чувствует, когда Нами подходит к концу; он не настаивает на собственном удовлетворении, позволяя ей сразу после свернуться в комок и тяжело дышать в смутном осознании произошедшего. Пайк гладит её по руке от плеча и до локтя, пока её дыхание не успокаивается, а кожа не остывает — тогда он укрывает её одеялом и одевается. Кровавая Луна хорошо видна из окна, его Госпожа смотрит за ним, опекает и балует, как любимого сына. Демон в его голове презрительно шипит: “И всё ради благородства? Я думал, что ты не настолько сентиментальный”. Пайк надевает маску и смотрит на Нами, мелко вздрагивающую от рыданий. Понадобится неделя или больше, пока она не поймёт, что нет никаких тёмных уз и договоров с дьяволом через постель, может быть, она даже поймёт, что Пайк на самом деле желал для неё свободы. По всей Ионии достаточно алтарей, чтобы насытить Госпожу кровью, а насытить зрелищем дорогого стоит — Пайку несказанно повезло, что ей понравилось увиденное. Он всё ещё жалкая пешка в её руках, быть может, и лучше остальных, потому что у него есть все шансы пройти в ферзи. Нами поворачивает на него лицо, залитое слезами; Пайк боится, что она привяжется к нему или что захочет остаться. Он хочет её утешить или прикоснуться ещё раз, тем более, она и сама этого хочет, но вместо этого он рассеяно говорит: — Поспи немного. На рассвете я проведу тебя к деревне. Нами кивает, прикрыв глаза полукругом ресниц; новые слёзы наворачиваются в уголках. Пайк тушит последнюю свечу, закрывает окно поплотнее и кидает несколько дров в печь. Ночь Кровавой Луны самая длинная в году.