Взгляд со стороны

Вай курит прямо на диване, но Кейтлин прощает, видя, какие всё ещё круглые у неё глаза и как испуганно они блестят. — Всё ещё не верится, что мы справились, — Вай вздохнула и облизнула пересохшие губы, — он перемалывает людей тем местом, где у нормальных людей происходит пищеварение. — Девушка всплеснула рукой (вторая, сломанная об массивную челюсть Ургота, была скована гипсом), осыпав пеплом мутно-зелёную обивку дивана. — Я встречала разных чудищ, но Ургот превзошёл их всех. Пусть его разберут и оставят в самой надёжной и мрачной тюрьме, которая есть в Пилтовере, это лишь малая часть того, что он заслуживает. Вай ещё долго говорит, вспоминая недавние события, но ей проще: она-то рядовой офицер, считай, её работа закончена; шерифу же ещё проводить допрос, организовывать транспортировку и заниматься бумагами — бессмысленными и многочисленными. Кейтлин хлопает подругу по плечу, мол, сворачивайся. — Мне надо поспать. Завтра ещё куча работы. Вай единственный человек, который приходит без разрешения и без него же ночует. В этом, конечно, есть и свои тонкости: с утра пораньше кофе ей варить никто не будет и диваны раскладывать тоже. Не маленькая, сама справится. Кейтлин догадывается, что потеря перчаток для Вай соизмерима с потерей близкого человека и что общество подруги ей просто необходимо. Несомненно, новые перчатки соберут (и они будет лучше прежних), но у Вай было так мало личных вещей, что за каждую она готова убить до сих пор. Убивала бы, если закон позволял. *** Ургот смотрит на неё из-под хмурых морщин слишком пристально, как на преступника. У него глаза такого же цвета, как и обивка на диване, а кожа белая, как мел; зелёные вены выпирают неестественно и ярко, как провода. Его единственная рука прикована к шее так, что, пытаясь пошевелиться, он душит самого себя; усложнённый респиратор с трубками заменён на простой, куда меньшего размера, но дышит монстр через него куда громче. «Его мускулы — всего лишь куски накаченной дрянью плоти. Без неё он высохнет, как мумия», думается Кейтлин, когда она проходит в переговорную и садится за три метра от Ургота. Быть может, её осмотрительность излишня: от его конечностей не осталось ровным счётом ничего, а сам он стоял как бюст на своём хекстековом животе. Отсутствие половины тела вызывает у Кейтлин специфичную жалость, как к обречённым инвалидам, но она быстро рассеивается, стоит Урготу проскрежетать своё приветствие: — Шериф Кейтлин, доброе утро, — лязганье из голоса не пропало, хотя его насквозь изучили под рентгенами и УЗИ, в голосовых связках не было и намёка на постороннее вмешательство. Девушка, игнорируя насмешливое приветствие, раскрыла увесистую папку с делом Ургота. — Мне перечислять по порядку или сразу переходить к сути дела? Ургот пожал плечами и пристальнее прежнего впился в лицо Кейтлин взглядом. — Вы обвиняетесь в нарушении четырнадцати законов и совершении более сотни убийств, — отрепетированно строго сказала она, — и проговариваетесь к пожизненному заключению в одиночной камере. Если у вас возникает желание… — Не возникает, — спокойно и негромко перебил он, — везите и закрывайте, без судов, адвокатов и прочей ереси вашего навороченного города. — Вы бы могли попасть под смягчающие обстоятельства, — неожиданно для себя выпаливает Кейтлин. — Сойти, скажем, за душевнобольного. — Я здоров. Кейтлин дёргается, когда встаёт со стула; допросы и расспросы она оставляет на старшего офицера. Выдерживать взгляд наполненных кровью, жестоких глаз почти нереально — Кейтлин видела самых разных убийц, извращенцев, педофилов, маньяков, но готова поклясться, что во взгляде Ургота нет ни малейшего признака страха, злости или раскаянья. *** Кейтлин уведомляют, в какой именно тюрьме и на каком этаже оставили Ургота, хотя она и не спрашивает. За поимку её и Вай считают героями-освободителями, мать их, Сточных Ям (будто заунцам станет легче), но если Вай и взаправду в почёт, то для Кейтлин это лишь лишняя суета и шум на ровном месте. Толпа не пугает её, но отталкивает и вызывает головную боль; закончив работу, она пулей возвращается домой и просто бесцельно лежит часами, унимая бесконечный поток мыслей. Она не знает, зачем идёт к нему по просыревшим коридорам и крутым лестницам вниз, вниз и ещё раз вниз — они его чуть ли не под землю запрятали, придурки, будто он без ног… Все её мысли обрываются, когда она слышит тяжёлое, грубое дыхание впереди. Из узкого коридора его массивный силуэт кажется ещё больше и внушительнее, чем раньше; свет настолько тускл, что видно лишь очертание. Кейтлин на самом деле хочет, чтобы он спал сейчас или хотя бы не был настроен на разговор, но Ургот, лишь стоит ей появится в поле его зрения, намертво впивается взглядом. Кейтлин жутко даже несмотря на то, что он безобиден в своём нынешнем состоянии — у Ургота нет ни руки-пулемёта-гранатомёта (чего ещё ему туда навертели), ни скорпионьих лапок-дробовиков, нет усилителей, делавших из Ургота машину для убийств. Перед Кейтлин обычный инвалид, немолодой бледный мужчина, пусть даже его мышцы всё ещё выглядят внушительно. На его этаже нет других заключённых, лишь тусклые лампы на стенах и нити проводов, соединяющих их. Свет их мигает, вокруг лампочек вьются толстые мухи, а из-под решётки в полу сочится зелёный пар — Кейтлин ужасается условиям, в которых его оставили. — Шериф, — вяло здоровается он и шумно вдыхает воздух, — тяжело говорить в такой духоте. Смешок из его уст звучит почти угрожающе; Кейтлин хмурит брови и осматривает убогое убранство камеры Ургота. Там не было ничего, кроме голых стен и торчащей на сантиметр узкой трубы, как подумала Кейтлин, из неё должна литься вода; она догадалась, что медикаменты ему приносят охранники: в пище Ургот не нуждался. — Не хотите со мной говорить? — прохрипел он снова, но без капли сожаления или сарказма. Кейтлин перестала рассматривать трубу и повернула голову на мужчину. Даже в полуразобранном виде он был такого же роста, как и она, в придачу шире в несколько раз. Она стояла в нескольких метрах от прутьев, остерегаясь, что Ургот схватит её единственной рукой, но пока ни в одном его жесте или взгляде не проскользнуло и намёка на агрессию. — Хотела посмотреть, в каких условиях содержат особо опасных преступников, — отчеканила она, будто действительно пришла именно по этой причине, — условия, похоже, нечеловеческие. Ургот вздёрнул тяжёлые брови, в его лице промелькнуло удивление. — Это что, такая шутка? — медленно протянул он, задыхаясь; на каждую пару слов ему приходилось делать вдох и выдох. Кейтлин мысленно одёрнула себя — «нечеловеческие» — вот что задело его; до этого она с трудом воспринимала Ургота как личность, как нечто наделённое хоть какими-то чувствами. Ей казалось, что именно за уверенностью в этом она спускается в эти мрачные катакомбы. Сейчас Кейтлин живо представилось, как ломается психика в этой узкой клетке у нормального человека за считанные дни; как жить, когда не знаешь ни времени, ни общения, когда из развлечений лишь наблюдение за мухами, когда из звуков лишь далёкое гудение и рокот. Мысль о том, что Заун ближе, чем Пилтовер, казалась иррациональной — но это была правда. — Простите. В этом не было никакого подтекста. Кажется, вам здесь некомфортно. В тусклом свете лица было почти не разобрать, но Кейтлин понадеялась, что слегка разрядила обстановку. Рука Ургота схватилась за прутья и с лязганьем протащила верхнюю часть тела ближе; Кейтлин отшатнулась резким движением ещё дальше. — Я бы хотел увидеть, что написано на вашем лице, — на лоб и скулы Ургота легли две тонких вертикальных тени от решёток, глаза блеснули интересом, — во время нашей стычки я недооценил вас и офицера. — Если бы улыбку можно было почувствовать кожей, такую кровожадную, жестокую, надменную, то мурашки Кейтлин пошли именно от неё. — Уверенность, шериф, вам к лицу. Комплимент застаёт врасплох, сбивает с толку — Кейтлин хмурится и потирает взмокшие руки. — Джеремайя, так ведь вас звали раньше? Глаза его вспыхивают, как два огня, а тяжёлое дыхание прерывается рычанием; «Невозможно же согнуть хекстековые прутья толщиной в три сантиметра, ни один живой человек…», но Ургот не человек и почти не живой — стержень прогибается буквально на миллиметры, но этого достаточно, чтобы выбить весь воздух из лёгких и вселить настоящий ужас. *** С того момента у Ургота дежурят по двое двадцать четыре часа в сутки, не отходя; его постоянно обкалывают транквилизаторами, отчего зелёные вены вздуваются сильнее обычного; все разговоры для охранников с ним запрещены. Кейтлин держит себя в руках целых восемь дней перед тем, как вновь ввалится к нему. — Шериф Кейтлин, оставить пост на пятнадцать минут. Это распоряжение. Она выяснила момент, когда до укола будут оставаться минуты и пришла, чтобы застать Ургота в ясном, насколько это возможно, сознании. Лампочки вкрутили новые, да и решётки в полу заколотили, видимо, охранники жаловались — в камере уютнее не стало, но теперь это было менее гнусное место. — Доброго времени суток, шериф, — вяло обратился заключённый, — жестоко обрекать меня на становление овощем вместо смерти. Умно и коварно. Ваша идея? — Смертные казни в Пилтовере запретили ещё до моего рождения. Вы ведь наверняка знаете об этом. Не я выбираю условия, в которых вы живёте здесь, а высшие органы. Моё дело — это арест и допрос. — Так может начнёте допрос с пристрастием? С арестом вы уже справились, а вместо вопросов лишь назвали меня душевнобольным, — опять неприятное чувство разлилось внутри Кейтлин, будто его ядовитая улыбка просочилась под кожу — а ведь она её даже не видит! — Я лишь хочу понять, в чём ваша мотивация, зачем вы так жестоки и беспощадны к беззащитным людям. Хриплый, больной смех наполнил комнату; Кейтлин поморщилась и неосознанно вжала голову в плечи. — Люди сами из себя делают жертв. Я лишь наглядно демонстрирую это. Обратить Заун в идеальный человеческий механизм, слаженный и целостный — вот цель моих происков. В Зауне есть всё, что требуется для захвата континента: люди, ресурсы, технологии, этому городу не хватает лишь идеального лидера. Им должен был стать я, — ему не хватало дыхания, иные слова чуть ли не криком выходили из-под респиратора, а целые предложения переходили в шёпот, — но две самоуверенные пилтоверские девчонки сорвали всё, потому что я думал, что сильнее их обеих, и оказался не прав. Кейтлин давно не девочка и встречала самых разных преступников, но Ургот самый извращённый из них. Насколько сильна обида, сжирающая его десятилетиями, что он готов уничтожить всё на своём пути? «Джеремайя» красивое имя и звучит благородно, пусть Кейтлин и не знает, что оно означает у ноксианцев; прошлое Ургота было таинственным и малоизведанным, но, судя по всему, его изгнали из страны. — Я хочу помочь, — выдавливает из себя Кейтлин, — чтобы перевести вас в более гуманные условия. — Станете моим личным психологом, шериф? — мутные глаза прищурились, Ургот наклонил голову влево. — В надежде, что исправите меня? Сделаете из меня примерного гражданина вашей интеллигентной страны? Чтобы в последующие сорок пожизненных сроков мне по венам пускали чай вместо транквилизаторов? Наивность, шериф, убила множество людей. Кейтлин, с трудом пересиливая себя, подступила к клетке намного ближе. Если бы она захотела, то смогла бы коснуться пальцами выжженной плоти его левой руки. В такой близи она казалась ещё меньше, чем раньше, и лишь шляпа давала ей условное преимущество в росте. Тихие, но многочисленные шаги раздались позади Кейтлин — вернулись охранники с пожилым мужчиной в белом халате; по его карманам были расфасованы шприцы и ампулы с успокоительными. Ургот почти хитро вскинул на неё взгляд в последний раз. — Шериф, прошу оставить нас, — вместо приветствия промямлил старик. Кейтлин, не прощаясь, развернулась на каблуках и зашагала прочь. *** Банда Ургота разрослась намного больше, чем предполагали полицейские; спустя неделю несколько бандитов взорвали тюрьму и забрали Ургота из неё. Кейтлин, меряя комнату шагами, рассуждала о невесёлом: в следующий раз задержать Ургота будет куда сложнее, если он серьёзнее подойдёт к защите и модернизирует своё вооружение. «Неужели он отсечёт себе и вторую руку ради базуки или огнемёта?» — поделиться тяжёлыми догадками было решительно не с кем: Вай, только снявшая гипс, тренировалась с новыми перчатками, а все патрули были направлены на прочёсывание улиц на наличие улик. Торопливый стук прервал поток мыслей, и Кейтлин открыла дверь молодому, явно уставшему почтальону. Он протянул ей письмо и бланк с ручкой, кивком прося расписаться; без задней мысли Кейтлин сделала это и закрыла дверь. Старомодная зелёная печать изображала герб Пилтовера, девушка разорвала конверт и пробежалась взглядом по строчкам: «Рад приветствовать вас со свободы, шериф. Надеюсь, вы вынесли некий урок с наших коротких бесед; спешу обрадовать, что мне есть чем вас удивить. Надеюсь на скорейшую встречу в менее интимной обстановке. Спасибо, что напомнили, какова моя истинная цель. В последний раз — Джеремайя Джеймс, отныне и навсегда — Ургот» Кейтлин стиснула зубы и в ярости отбросила письмо в сторону. Они ещё поквитаются.