Взгляд со стороны

Что ты помнишь, Ёнэ? Он сидит, нелепо раскинув ноги в стороны и сгорбившись, глаза смотрят в белый песок под ним. Тут не было ни дня, ни ночи, лишь молочно-розовый туман и бледные тонкие деревья сакуры. Ёнэ оказался здесь, как только брат вонзил в его грудь меч; он иногда бессмысленным движением касался дыры, входил пальцами внутрь, скользя по гладким стенкам, будто он не человек, а камень с дыркой. Пальцы проходили насквозь, но он не ощущал боли или отвращения, только лишь странную тягучую грусть. Иногда Ёнэ вставал и ходил по сизым камням; они были тёплые, обточенные и шершавые. Ходьба приносила слабое, едва ощутимое удовольствие после бесконечного сидения. Он медленно обходил свой островок, утопавший в тумане, и смотрел на острые серо-синие скалы, разрезавшие пелену тумана. Время от времени в форме скал ему мерещились фигуры, отзывавшиеся болью где-то в месте дыры, но стоило моргнуть, как иллюзии рассыпались. Когда Ёнэ встречал духов, он гнался за ними, по-рыбьи беззвучно открывал рот и кричал, звал на помощь, но ни единого звука не раздавалось из его уст. Он пытался дотянуться до духов руками, но Волк улыбался и таял, а йордл превращался в дым. Что ты знаешь, Ёнэ? Девятихвостая Лиса стала первой, кто не убегал. Она села перед ним, наклонив изящную узкую мордочку влево, и рассматривала Ёнэ своими блестящими аквамариновыми глазами. Мечник неуверенно поднялся и неторопливо, боясь спугнуть, пошёл к ней. Лисица не двигалась, пока Ёнэ не подошёл близко, а после неторопливо поскакала вперёд; Ёнэ следовал за ней. Они шли мимо храмов, которых он никогда раньше не замечал: удивительные скульптуры, странные флаги и статуи, причудливые деревья и странные голоса, шептавшие вокруг. Мечник шёл, разинув от удивления рот: настолько поразили его окружающие леса и поляны. Лиса обернулась, словно озадаченная его замедлением. Ёнэ не обратил внимания и чуть не наступил на неё, глядя на широкие и горящие врата. Их верхушку венчал странный фонарь, похожий на морду демона. Ари знала, что Ёнэ не запомнит всего, более того, она знала, какая судьба ему уготовлена. Она чувствовала жуткую несправедливость в происходящем: ей правда хотелось помочь, но она не знала как. Лисица стала прекрасной леди так же быстро, как ветер сорвал множество листьев с ближайших деревьев. — Стой, Ёнэ. Там ничего нет, — Ари обратилась к нему, осторожно и тихо шепча каждое слово. Она не знала, насколько сильна её магия, и она не хотела использовать её сейчас. — Почему? — словно завороженный, сказал своё первое слово Ёнэ. — Я хочу туда. Ари сделала шаг, но мечник отшатнулся и ловким мгновенным движением коснулся того места, где раньше были ножны его мечей. — Ты одна из них? — Ёнэ поджал бескровные губы и нахмурил тонкие брови. — Ты демон, пожиратель душ. — Меня зовут Ари, я помогаю мёртвым найти путь к вечному покою. Я лишь веду тебя к забытию, но ты... не должен был теряться здесь... я не знаю, почему ты застрял, — каждое слово давалось ей с трудом, будто она совершила предательство и теперь её ждёт ужасное наказание, — я хочу помочь тебе выйти отсюда. Ёнэ отвернулся и вновь уставился в портал, завороженный его тёмно-фиолетовым мерцанием. Услышал ли он Ари или просто не понял? Она подступила к нему, но побоялась подходить вплотную. Ёнэ был околдован чем-то, но не её магией. — Меня ждут. Уверенным шагом мечник вступил в портал, и Ари последовала за ним. В укромном и по-жуткому тихом мире Треша она бывала редко за ненадобностью. Страж Душ часто вёл себя эмоционально, чересчур возбуждённо отзываясь обо всём вокруг. Он всегда был безумным, но с тех пор, как один из смертных ранил его чувства, Треш вовсе потерял голову. Ари знала, что чувства губительны не только для людей, но и для духов, поэтому, несмотря на способность пересекать грани миров, чаще оставалась Лисицей в мире духов. Её проклятье очаровывать любого, кто смотрел на неё или говорил с ней, обратилось сущим кошмаром: её преследовали, не давали отдыхать, пытались похитить и даже убить; ревность тоже была последствием её неконтролируемой магии. Она не знала, что так сильно сломило Треша, но теперь он был одержим заботой о своих душах сильнее, чем когда-либо. Он редко сходил с реки, на которой расположились ворота, и ещё реже замечал происходящее вокруг него. Но хозяина ворот не было, хотя Ари была уверена, что его всегда можно здесь найти. Она осматривалась в тёмном безграничном пространстве, пока Ёнэ ступал к странным статуям из камня, стоявших в освещённом кругу. От лица Ари отхлынула кровь, а глаза испуганно расширились, когда она увидела центральную фигуру, в точности повторяющую Ёнэ. — Смирись, — грянул громкий, пронзительный голос со всех сторон сразу. Он резонировал эхом он невидимых стен и заполнял пространство полностью. — Ты умер за бесчестие от предателя! Ари словно окаменела. Этот голос не принадлежал Трешу или кому-либо ещё, кого она знала. Весь бой она не могла и двинуться: странная сила приковала её к полу. Она смотрела, как лопается сталь невесть откуда взявшейся правой катаны мечника, как демон улыбается так, будто не может перестать скалить зубы. Ари смотрела на азакана, впитывающего годами злость и разочарование Ёнэ. Это был сильный демон, приумноживший свои силы стократ, и теперь он намеревался убить своего хозяина. Ари следила за боем, и от страха у неё тряслись колени. Демон бросается на Ёнэ в последний раз, вцепляется мощной челюстью в лицо; Ари срывается и бежит со всех ног, чтобы увидеть лишь стальные осколки. О чём ты думаешь, Ёнэ? Он сжимает две катаны: привычную — с потёртой рукоятью, ровную, гибкую, она досталась ему в тот день, когда учёба подошла к концу, — и проклятую — она теперь вечное напоминание о демоническом наследии. Ёнэ хочет снять маску, но та приросла к лицу; Ёнэ хочет выбросить катану, но она возвращается в ножны — не в её ножны; Ёнэ хочет на мгновение ощутить хоть немного радости, но чувствует только пекущую внутри тоску. Печаль сжигает его внутренности, но не мотивирует ни к чему, что помогло бы от неё избавиться. Он смотрит в воду и видит себя. Он скучает по дому. По маминой выпечке, по тренировкам, по летним поцелуям с малознакомыми девушками под широкими деревьями, по тихим шагам, когда ночью пытаешься выскользнуть в окно вслед за непоседливым младшим братом. Он скучает по Ясуо чуть больше, чем по всему остальному хотя бы потому, что брат всё ещё существует, что можно увидеть его и прикоснуться к нему. Ему интересно, как изменился Ясуо: стал ли его взгляд суровее или мягче, остепенился ли он или всё ещё сражается с ветряными мельницами? Понял ли он те истины, о которых Ёнэ успел ему рассказать? Мечнику нечем заниматься, кроме как истреблением нежити. Иония — край бесконечной, живой, всепронизывающей магии: можно было ощутить покалывания в пальцах, если сосредоточиться. Эта сила притягивала и мёртвых, и живых, опьяняла, дарила чувство всемогущества. Это влекло за собой постоянные стычки демонов и людей: они решали, кому дано властвовать в Ионии. Маски говорят с Ёнэ, шепчут, подсказывают, путают, мешают — но никуда от них не деться, как бы ни хотелось; чем дольше проклятая катана лежит в ножнах без дела, тем сильнее азакан терзает его мысли и сбивает с толку. “Не счесть всех демонов, что существуют среди людей, — вплетал свои слова азакан в поток мыслей Ёнэ, — хотеть уничтожить каждого всё равно, что мечтать выпить всю воду или срубить каждое дерево”. Демон пытался сломить его страсть к освобождению Ионии от азаканов и прочих вредителей, но лишь сильнее раздувал в Ёнэ волю к жизни. Пусть его собственное существование свелось к блужданию по мирам духов, мечник знал, что он борется за чистые помыслы и добрые поступки других. Он не мог есть и не мог спать и всё сильнее терял свою связь со всем человеческим; помогала ему лишь рана, та самая, которая убила его. Он проникал пальцами, чувствуя, что она никогда не затянется и никогда не закровоточит вновь — он безнадёжно мёртв, но в своём посмертном бессмертии, как бы это глупо ни звучало; он волен вечность восстанавливать свою честь. Когда Ёнэ грустно, он слушает ветер: почему-то проще всего сравнивать его лёгкие завывания с флейтой. У шума ветра звучание родное и близкое, будто он задевает что-то внутри, будто подхватывает какие-то ошмётки и придаёт им первозданный вид — Ёнэ не поэт, ему сложно описать то спокойствие и гармонию, которое он чувствует вблизи от океана, когда бриз подхватывает волосы и полы кимоно. Чего ты хочешь, Ёнэ? Мечник смотрит брату вслед, когда его ласково полуобнимают за руку и прижимаются щекой к плечу. Ари улыбается печально и вымученно, но ластится, как домашняя кошка. Ей нравилось, что на Ёнэ не действует магия и к нему можно по-дружески прижиматься и обнимать его до тех пор, пока не надоест. Он опускает на неё взгляд, и от этого становится труднее сдержать слёзы, а слова застревают в горле комом; Ари облизывает пухлые губы и тихим шёпотом обращается к Ёнэ: — Я ухожу вместе с ним. На вопросительный взгляд Ёнэ она с паузой, но отвечает. — Хочу найти того, кто свёл Треша с ума и уговорить помочь с проблемой. Мечнику нечего сказать: разве он может удержать непокорную Лису одним лишь эгоистичным желанием не оставаться в одиночестве? — Ты вернёшься? Она отводит взгляд, смотря вслед Ясуо. Поднимающееся из-за горизонта солнце слепит глаза. — Однажды. Обязательно. Ты будешь ждать? Ёнэ поводит плечами, вздыхает, зажмурившись, и наклоняется к лисьему ушку. — Береги себя и береги братца. Не съешь его душу, даже если сильно проголодаешься. Он улыбается по-настоящему, и шёпот масок стихает, и сила проклятой катаны меркнет; Ёнэ сам толком не знает, что удерживает в нём человечность, что заставляет душу снова биться и трепыхаться, что вынуждает его оголять катану и рваться в бой. Ёнэ хочет, чтобы с братом всё было не так, как произошло с ним, поэтому по-отцовски целует Лисицу в лоб и обнимает. Она ускользает за Ясуо, с грацией перескакивая по ветвям деревьев, лишь хвосты мелькают тут и там среди ярких пышных крон. Ёнэ уходит, потому что тут ему больше нечего делать.