Взгляд со стороны

– Будешь? – протягивает он мятую донельзя и зашмыганную какой-то гадостью пачку сигарет, даже не поворачивая на неё головы. Зайра замирает, потому что они ни разу не говорили за четыре года, проведённых в одном кабинете. От него воняет. Керосином или бензином, может, ещё какой-то маслянистой мерзостью; у него руки в чёрных пятнах и липкие, а волос нет вообще никаких, и никогда она не видела их ни на голове, ни на лице, ни на теле. Она мотает головой и прячет лицо за длинными розовыми волосами, склоняясь над журналом по садоводству. Он пожимает плечами, откидывается на стуле назад, запрокидывает ноги на парту и закуривает прямо в центре кабинета, не боясь быть пойманным или выгнанным. Зайра косо поглядывает, морщит нос и демонстративно отворачивается. *** Его имя примерно на десяти языках мира означает буквально “огонь”. Слово-табу, таящее в себе смерть всему зелёному. Зайра думает об этом, задумчиво накручивая розовую прядку на палец. Их обоих считают фриками: Зайру потому, что она помешана на растениях, а его за то, что он бессмысленно щёлкает круглыми сутками зажигалкой — чирк, чирк, чирк, на каждом уроке и каждую секунду, чирк, чирк, чирк. Его избивали бессчётное количество раз. После этого он поднимался, покачиваясь, утирал кровь из разбитого носа или губы и чиркал зажигалкой, поджигая очередную сигарету. Она не вмешивалась, с интересом наблюдая за его равнодушием. Зайра сказала бы, что он умственно отсталый, потому что почти не говорит и никогда не смотрит в глаза. Он любит привалиться к чему-то твёрдому, заложить руки за голову и курить, сбрасывая пепел на свою же майку. Он живёт в своём мире, в котором нет места людям, и в его полном игнорировании окружающего мира это читается слишком хорошо. Сколько себя и его помнила Зайра, он курил. Спокойно, как по привычке, сжимал в губах сигарету, чиркал зажигалкой и откидывал лысую голову. Это было так повседневно и буднично, словно чистка зубов или застилание кровати. *** Она стоит рядом с ним, нервно потеет, сжимает в кармане семена чебреца. Он какой-то нескладный. Длиннорукий и горбатый, на фоне высокой стройной Зайры выглядит нелепо, как какой-нибудь тролль. Ожидая в очереди, она надкусывает яблоко — сок течёт по пальцам, но она слишком голодна, чтобы заботить себя вопросом об аккуратности. Он поворачивает голову, принюхивается, без всякого интереса смотрит на фрукт и скучающе вздыхает. Достаёт пачку и закуривает прямо в очереди на медицинский осмотр. Нарывается на дюжину недовольных взглядов и злобных комментариев. Не имея возможности откинуться назад, он просто задирает голову и смотрит в мерцающую офисную лампу. Зайра ненамеренно повторяет жест: это удивительным образом ограждает её от окружающего мира. *** На Зайру смотрят с ядовитыми усмешками. Называют её за спиной овощем. Она любит садоводство и комнатные растения; она закапывает огрызки от яблок под домом и каждое утро поливает весь свой разношёрстный сад. Она собственноручно построила теплицу, а её комната похожа на террариум: в ней сыро, мрачно, пахнет влажной землёй и отовсюду свисают растения. Она не любит делиться своим хобби, ревнует к своим цветам так, как ревнуют к людям. Он чиркает зажигалкой, сидя с ней за одной партой, раздражая донельзя: Зайра боится огня и её вымораживает запах пороха и копоти от его кожаной куртки. – Покатаемся вечером? Она поворачивает на него голову, недоумевая вскидывает розовыми бровями и даже непроизвольно роняет учебник по дендрологии. – А? – бессмысленно переспрашивает она, прекрасно расслышав и с первого раза. – Ладно. *** Она садится рядом с ним на переднее сидение, складывает руки на коленях и неуверенно вжимается в пропитанную запахом мазута спинку. Он водит уверенно, неспеша, везёт её из города под завораживающей красоты закат к лесу. Он всё ещё не смотрит ей в глаза, даже на лицо, будто просто решил сделать экскурсию по своему удивительно скудному внутреннему миру. Даже рассказать нечего: “здесь ничего, тут пусто, о, в этом месте я чиркаю зажигалкой семь часов в сутки!” Зайра смотрит на его линии тела, и почему-то ей кажется, что куртка круто на нём смотрится, как и дырявые чёрные джинсы и затрёпанные кеды. Она постукивает длинными ноготками по панели и смотрит в окно. Они съезжают с трассы и едут в хвойную глубь. Темнеет быстро, но Зайре как-то всё равно. Её спутник ведёт спокойно, не отрывая безмятежный взгляд от дороги, широкие ладони уверенно лежат на руле. Он тормозит машину в десятке метров от обрыва. Тут нет водопада или чего-то ещё диковинного, но под ними продолжение леса, бескрайнего зелёного ковра; Зайра удивлённо замирает на самом краю и влюблённо любуется — даже чирканье зажигалки не выбивает её из колеи. Шум успокаивает её. Дома содержать хвойное дерево не представлялось возможным, и, оказавшись среди многолетних сосен, Зайра чувствует восторг и умиротворение. Оборачивается она лишь тогда, когда солнце полностью прячется за горизонтом. Его рыжие глаза хитро блестят, отражая огонёк сигареты. Зайра откидывает волосы за спину, впервые ощущает холод вечера, кутается в свою толстовку. В иголках и мягком грунте, пахнущем грибами и свежестью, вязнут школьные балетки, наполняясь землёй. Она хмурится, вытряхивая из них комки грунта и камушки, когда её плечи накрываются прогретой кожаной курткой. Она оборачивается, внезапно сталкиваясь с его любопытным и спокойным взглядом. На нём прожжённая в множестве мест майка, оголяющая жилистые руки и подчёркивающая стройный торс. – Холодно же, – неуверенно пытается вернуть куртку владельцу, краснея. Вместо ответа он уверенно обхватывает её лицо – и в этот момент Зайра чувствует, как захлопываются дверки его внутреннего мирка. Тут ничего, здесь пусто, а в этом месте он хватает за щёки девочку, с которой говорил дважды за четыре года. Он опаляет её губы поцелуем, неожиданно пылким и сухим. Зайра не отклоняется, позволяет ему поцеловать себя; пепел на его губах кажется чем-то за гранью человеческого: почти любопытно чувствовать живое пламя на кончиках его пальцев и в рыжих бесстыдных глазах. Он отпускает её и приваливается к капоту, запрокидывая голову. Зайра кутается в куртку, не зная, куда себя деть. Ей приятно, что он не курит. Он открывает багажник, пару секунд колдует над чем-то и жестом приглашает Зайру к себе. Она идёт, потому что не торопится домой и не выберется сама – да и уезжать из леса не хотелось. Она чувствовала себя в своей тарелке среди вечнозелёных крон и мягкого, нежного запаха хвои, перебиваемого лишь специфическим ароматом её спутника. Он непрозрачно указывает на то, что пыльная подушка лишь одна, а одеяла и вовсе нет, поэтому Зайра ложится солдатиком, смирно вытянув руки по швам, и смотрит в небо. Ей глубоко безразличны звёзды. Мёртвые горящие глыбы из газа, водорода или пыли (ей неинтересно знать наверняка) не имеют ничего общего с растениями. Он закидывает руки под голову, локоть тычется ей в ухо, намекая, что она может лечь поверх. Зайра лежит с незнакомым мальчиком, с которым поцеловалась и ни слова не сказала после. Она не любила говорить или обсуждать такие темы, но внутри всё кипело от непонимания и обиды. Музей его внутреннего мира закрылся, едва она дошла до самого интересного экспоната. – Почему я? – не силится она назвать его по имени. Он почти мгновенно отвечает, не поворачивая головы и не меняясь в лице: – Ты невыгоревшая спичка. Или даже ещё не зажжённая. Ты вспыхиваешь и даришь огонь, умирая сама. Зайра не согласна, но сказать ей нечего. – А ты кто? Он моргает медленно, как в кино. – Я пожар, что очистит мир. – Самоуверенно, – насмешливо роняет Зайра. – А любой пожар начинается со спички, – не обращая внимания, заканчивает он. Зайре на ум приходит совсем другое сравнение: она наивная мушка, соблазнившаяся на пряный аромат цветка, который стиснул свои зелёные челюсти. *** На рассвете он отвозит её домой, ни разу не смотря ей в глаза. Они молчат и даже не прощаются. Она скидывает с плеч куртку, кладёт её на переднее сидение почти с сожалением, надеялась, что сможет оставить себе на память. В понедельник Зайра с тоской отмечает, что он не пришёл.