Взгляд со стороны

Сона нежным, сонным взглядом рассматривает его лицо, такое близкое и беззащитное, оно не выдаёт в Джине ни убийцу, ни безумца. Бледное, отмеченное лишь тёмной линией губ и полукругами ресниц его лицо не движется, лишь крылья носа медленно вторят дыханию. По Хаде сложно сказать, откуда он: вьющиеся тёмные волосы, будто отмеченные Шуримой, нос с горбинкой, как у знатных домов Ноксуса, красивые, чёткие скулы, как у длиннолицых ионийцев. Сона с удивлением понимает, что Джин как не от мира сего — настолько его необычное лицо не подвластно всем стандартам. В предрассветном мареве он выглядит моложе, чем обычно, но его рука властно и спокойно покоится на её груди, совсем не стесняясь никаких рамок приличия. Шрамы белыми ровными линиями рассекают его кожу, добавляя особенного шарма. В них Сона находит очарование, гипнотической силы притяжение дотронуться, почувствовать: на её собственном теле шрамы были ненужной жертвой собственной слабости. Она с разочарованием думает об этом. Сона кладёт руку его в мягкие волосы, на пару сантиметров погружая в них пальцы, и ласково проводит по голове. Ресницы вздрагивают, будто он и не спал. Хада улыбается хитро и обольстительно, рукой нагло захватывая под скулой и затягивая в поцелуй. Сона не противится, потому что не хочет и не может. Перехватывая его ладонь, Сона тянет её к своим губам, целует подушечки изящных, как у музыканта, пальцев. Она не может сказать ни слова о тех чувствах, что таятся в её груди по отношению к этому мужчине, после сна она забывает его прошлое, все бесчинства и злодейства: Джин всего лишь человек, а она — маленькая по уши влюблённая девочка. Он смотрит ей в глаза обескураженным, сонным взглядом, виновато улыбаясь — вымаливает ещё несколько часов сна. Она улыбается в ответ и трепетно прижимается лицом к его худой шее. *** Просыпаясь поздним утром, Сона видит его сидящим на краю кровати и уже полностью одетым, он подставил лицо ярким солнечным лучам. Она стеснительно прикрывается одеялом, взглядом ища ночнушку; с пола на неё смотрит разбитый портрет. Совесть колит её в сердце, Соне стыдно перед Лестарой, а Джин, прищурив один глаз, едва поворачивает на неё лицо. — Сегодня четвёртое апреля, — обращается к ней Джин, — знаешь, что это за день? Сона грустно качает головой. Он делает вид, что не видит её огорчённого выражения лица. Он блаженно улыбается и недолго молчит. Сона видит, что вчерашняя возня смяла его одежду — на белой ткани складки видны особенно хорошо. — Я прожил ещё один год, — он склоняет голову в сторону, любопытно прищуривается. — Ты растрёпана, как ребёнок. Приведи себя в порядок. Сона сглатывает комок в горле. Обида, в прочем-то, плохо проскальзывает по пищеводу и застревает где-то на полпути. Нащупав наконец-то в складках одеяла ночнушку, Сона быстро надевает её и виновато ставит ноги на пол. Выходит в гостиную, видит разбитые часы, в кухне огромная лужа воды из простреленного чайника, лишь в ванной всё на своих местах. Она приводит себя в порядок и возвращается к нему намного хмурее и злее, чем покидала комнату. — Другое дело, — он протягивает к ней руки, — моя девочка, иди сюда. Соне нечего противопоставить его притягательности — она отдаёт себя его ладоням. Джин ласково заплетает ей волосы в длинные косы, останавливаясь лишь для того, чтобы дарить ей поцелуи. Горячие губы каждый раз вызывают волны мурашек, она ёжится, сидя у него на коленях. Джин, видимо, воспринимает это по-другому, прижимая её ближе, согревая прохладную кожу. — Впервые дарю сам себе подарок, — его пальцы скользят по шее, Сона запрокидывает голову. — Демонёнок, зачем ты соблазняешься всем, что я делаю и говорю? Он тихо смеётся, от его хриплого смеха у Соны внутри всё стягивается в комок. Она едва сдерживается, чтобы не развернуться и не завалить его на кровать, украсть ещё несколько минут его доброго настроения, получить ещё чуть-чуть столь желанной ласки… Сона стискивает пальцы на своих коленях, сдерживая порыв. — Теперь ты совсем как ребёнок, — говорит Джин, намекая на заплетённые волосы. Сона улыбается, находя это по-своему очаровательным. — Теперь тебя постигнет судьба страшнее смерти, — разворачивает он её лицом на себя, — потому что ты мне нравишься даже больше. Сона неслышно мурчит от удовольствия, когда его пальцы проникают под ночнушку, потому что они тёплые, наглые, но знают её тело даже лучше самой Соны. Джин заваливает её в мягкие подушки и королевские перины, шепча на ушко всякие пошлости — она лишь беззвучно хихикает и краснеет, обхватывая его за шею. *** Когда эмоции стихают, Сона неожиданно чувствует от него отторжение. Как ядовитый дым оно струится от его кожи, от взгляда и изгиба губ. Выражение на лице говорит о полном отвращении к случившемуся, как будто Джин голыми руками копался в трупе — это угадывается в том, что он старался держать свои ладони как можно дальше от лица. Сона откидывает со лба маленькие прядки, выбившиеся из несложной причёски, пытаясь уловить перемену в нём. Она вопросительно накрывает его запястье рукой, но Джин резко, злобно отбрасывает её ладонь, будто отгоняет насекомое. — Не смей прикасаться ко мне, — жестоко шепчет он по слогам, будто говорить с ней ещё противнее. Он встаёт, раздражённо поводит плечами. Перекошенное злостью лицо выглядит неестественно, как маска: Джин замечает своё отражение в дверце шкафа напротив и цокает языком. Сона с непониманием тянется за ним, но уже не трогает, только пытается заглянуть в глаза. Джин с откровенным отвращением смотрит ей в лицо, презрительно щурясь — у него даже подрагивает уголок верхней губы. — Какое право ты имеешь так смотреть на меня?! Ты, — на полтона ниже стал его голос, — ты, бесталанное существо из крови и плоти, решила, что достигла моей высоты? Но это я пал в грязь, чтобы дать тебе шанс приблизиться к прекрасному, но ты, ты… Джин начал задыхаться от ярости — его лицо покраснело, он схватил Сону за шею и сжал её так сильно, что ей казалось, что сейчас захрустят кости. — Тебе так повезло, но вместо благодарности я получаю осуждение? Я никогда не принадлежал тебе и никогда не буду, ты жалкий человек, не имеющий ни малейшего понятия о настоящем искусстве, о настоящем таланте… Сона не слышала тирады: она стремительно задыхалась, беспомощно размахивая руками, лишь сильнее раззадоривая его. Джин внезапно с отвращением откинул её так, что Сона упала с кровати прямо на разбитый портрет — осколки впились в колени и ладони, которыми она упёрлась в пол. Она кашляла, а Джин сыпал и сыпал словами, но, когда понял, что Сона не слушает, потянул её за волосы вверх. Она едва ли успела прийти в себя, когда адская боль пронзила теперь и голову; Джин резко дёрнул на себя, но Сона успела схватить пистолет, лежащий рядом, направить в сторону не замолкающего потока ненависти и выстрелить. Четвёртый патрон прорезал не только воздух, но будто и само время: всё внезапно замерло и замолчало. Джин рухнул назад, на спину, но Сона не могла заставить себя открыть глаза. Дрожащие пальцы сразу же выронили дымящийся, тёплый ствол. Она закрыла лицо руками и разрыдалась, на ощупь пытаясь найти его тело: мужества открыть глаза ей не хватало. Она упала на его ещё тёплую, но уже недвижимую грудь и обняла, всеми силами пытаясь вернуть к жизни, но Джин не шевелился. Она собрала все силы, что были в ней, и открыла глаза. На Джине не было ни единого ранения. Он притворялся. — Браво, Сона! — сказал он, открывая глаза. — Ты только что убила маньяка и наёмника, десятилетиями терзавшего Ионию. Тебе при жизни поставят памятник! Его лицо было злым и напуганным одновременно. Сона, уже не понимая, явь это или кошмар, просто положила руки ему на щёки, чтобы почувствовать, что они правда движутся, что это не галлюцинация и не фантазия её воспалённого разума. На её ладонях была кровь и мелкие стеклянные крошки, шершаво прижавшиеся к его коже. Кровь была и на её коленях, а на шее был огромный красный след от его руки. Сона не чувствует ни боли, ни усталости: она вжимается в его грудь и обнимает, готовая быть и убитой, и уничтоженной, лишь бы он жил, какое бы великое зло он не нёс. Джин смеётся громко и злобно, отталкивая её. — Финита ля комедия, Сона. Вот и всё, что я хотел тебе показать, — он спрятал пистолет и взял с тумбы маску. Его лицо спокойно и равнодушно. — Надеюсь, ты оценила мой актёрский талант. Он выходит грациозно и медленно, будто под аккомпанемент из аплодисментов. Чеканный стук каблуков медленно удаляется и растворяется после хлопка входной двери. Сона обессиленно падает в комок из одеял и подушек, залитых её кровью и слезами, с ужасом отмечая, что он действительно играл, а она повелась на происходящее и позволила сценарию Джина развиться именно так, как он хотел. Она встаёт, чтобы сыграть самой себе на этуале — мелодия выходит просто отвратительной.