Взгляд со стороны

Из его глотки хрип накатывает толчками землетрясения, такими шумными и резкими, что Сорака отшатывается. Проклятое существо хватает её за лодыжку, но когти соскальзывают от крови, беспомощно пытаются вцепиться, впиться, как можно глубже, лишь бы не быть брошенным. Рааст еле держится на коленях, упираясь свободной лапой в порог её домика, такого крошечного, что едва ли даркин протиснется в дверь. Он сдавленно хрипит снова, и между его выставленных кнаружи клыков стекает горячая красная пена. Сорака втаскивает его лишь с помощью божьих сил, не иначе: он весит вчетверо больше неё, ещё и разодрал белый мех на лапе, смешивая свою кипящую кровь и её полубожественный золотистый ихор. Магия струится с её уст в его пасть, втекает в его проклятое тело спасительной силой, стягивает изнутри разодранную в клочья плоть. Его когти дёргаются, потому что исцеление ещё болезненней, чем бойня, и он продолжает хрипеть своим разорванным горлом, и с каждым вдохом всё больше заливает чудные копытца спасительницы, пол и маленький плетёный прикроватный коврик... Он ревёт, как умирающий зверь, всем нутром противится противоположной его природе магии, а Сорака лишь щурится от боли, продолжая шептать и шептать слова, пока татуировки не загораются золотым светом, пока волосы не подлетают над даркином, закрывая, пока само небо не начинает вторить её словам, пока Рааст не впускает силу внутрь. Его челюсти размыкаются, выбрасывая ещё больше бурлящей крови на пол, он кашляет, хватаясь за рёбра; впервые в его взгляде появляется хоть капля понимания происходящего, но он не смеет прервать молитву, потому что даже у даркинов есть уважение к богам. Он смотрит, как размыкаются её пухлые губы, как срываются с них слова (некоторые из них он помнит с тех пор, как был на её стороне), и чувствует, как целебная прохлада расползается по внутренностям, смиряя адскую боль. Он откидывается, перестаёт дёргаться, наблюдает, как золотой свет собирает его по кусочкам. Сорака молится, хотя уже не слышит собственного голоса, кровь стучит в висках, магия будто сожгла её пальцы, их не согнуть и не пошевелить, но она продолжает умолять звёзды исцелить проклятое исчадие. Она теряет сознание, заваливаясь на его жёсткую, покрытую наростами грудь, и не дышит от боли. Рааст смыкает тяжелеющие веки, не в силах поднять ни своего тела, ни её; лишь поток её чарующей магии прекратился, как боль накатила снова, обжигая каждую мышцу и каждую кость. Он закидывает на неё свои лапы, чтобы она не скатилась в кровяную лужу под ними, и отключается. Рааст подозревал, что магия звёздных посланниц имеет побочные эффекты, но совсем не ожидал увидеть сон: их не было уже несколько веков. Всего лишь обрывки воспоминаний, всплывающие эпизодами, быстрые и яркие, шумные, сердце сковывает от восторга и страха, что более никогда этого не повторится. По пробуждению он не может определить, сколько прошло часов или дней — лишь ледяная кровь под ним и льющий из окна тусклый свет помогают сориентироваться. Рааст попробовал пошевелиться, и тело неохотно, но подчинилось. Сейчас потерять контроль снова было бы ужаснейшей потерей. Отталкиваясь ногами, он смог приподняться и прижаться спиной к стене, удерживая лёгкую целительницу. Её копытца оказались в крови, не менее вонючей, чем человеческая или звериная, но Рааст не мог ничем помочь, ведь сам и извозился в ней с ног до головы. Его мысли путались и плыли, он делал всё почти автоматически, закинул Сораку на её кровать, не слишком аккуратно, но это было лучшее, что он мог предложить, и медленно поднялся на лапы. Он ударился рогами об потолок, и ему пришлось склониться, чтобы стоять. Перед глазами всё застилало серой пеленой, и в ушах гудело с такой силой, что он не слышал шарканье собственных когтей по половицам. Он вывалился из домика, распахнув дверь, и рухнул в мягкую холодную траву, снова теряя силы. Когда он проснулся в очередной раз, было темно. Он поднялся на деревянные ноги, не понимая, где он и как здесь очутился. А ещё Рааст не мог привыкнуть, что тело теперь всецело принадлежит ему: две руки, две ноги, голова, в которой помимо твоих мыслей больше ничьих. Он стоял, окутываемый нежным лёгким ветром, наслаждаясь покоем. Он вестник войны, разрухи, боли и уничтожения. Он молил заклятого врага спасти свою никчёмную жизнь монстра и был спасён. Даркин, согнувшись, вернулся в домик, хлюпая по собственным стылым останкам. Даже куски вырванного мяса есть, надо же. Рааст склонился над Соракой, зная, что она сейчас подвергается наказанию за магию. Её кожа, как раскалённые угли, тлела; подёргиваясь в агониях, она не приходила в сознание. Лишь боги знают, каким мукам она подвергалась. Он хотел оставить всё, как есть, — её выбор помочь, но он, видимо, слишком долго прожил в теле этого чёртового мальчишки, внутри что-то сжалось, не позволило выйти и скрыться в ночи. Рааст ничего не знал о травах, развешанных под потолком, о толкучках, стоящих на полочках, о подписанных мазях... и он просто сел перед ней на колени, преклоняя рогатую голову и моля её богов о прощении теми словами, что ещё помнил; бессвязный набор просьб и возведённые когтистые лапы, измазанные в собственной крови и ихоре. Но чуда не случилось. Он тупо смотрел на её нахмуренное лицо, на лихорадочно дрожащие плечи, и не знал, что может сделать. Рааст взял с кухонного стола полотенце, пахнущее лавандой, и утёр ей пот со лба. *** Несколько последующих дней он пытался вернуть её жилищу былой вид. Совесть, истерзавшая его, бесконечно билась с жестокостью и безразличием, но неизменно побеждала. Он вымыл полы, избавив хижину от мерзкого запаха, долго и нудно пытался выстирать коврик. Каждый вечер Рааст садился подле хозяйки дома и читал молитву её богам, заклинал перенести боль на него, отпустить целительницу, но тщетно. Он заботливо искупал её, стирая собственную мерзкую кровь с её меха и волос, перебинтовал истёрзанную лодыжку, как следует устроил место её покоя. И было даже что-то приятное в том, чтобы убирать, чувствовать раскалённый металл в своих мышцах от усталости, а после, во время отдыха, ощущать лёгкость, засыпать, расставаться со своими мыслями, расслабляться, раскидывая длинные лапы, спать, сколько хочется... Каждую ночь он засыпал под окном снаружи, в траве, слушая её сбивчивое дыхание и редкие стоны, срывавшиеся от боли. Однажды она пришла в себя, открыв глаза на пару секунд, смотря, как неуклюже даркин пытается управиться с чаном воды в её кухне. Лишь Рааст обернулся, почувствовав взгляд спиной, как Сорака вновь впала в беспамятство. Он охранял её беспокойный сон, но не смел к ней прикасаться — лишь при необходимости собрать разметавшиеся по подушке волосы или утереть пот с лица и шеи. Когда она вернулась в сознание, стояла глубокая ночь. Она открыла глаза и смотрела в тёмный потолок, силясь вспомнить, что произошло. Она помнила израненного даркина, ввалившегося в её домик, помнила, что потратила все силы на его исцеление. Сорака знала, что это был не Атрокс. И это было самым страшным. До утра она пролежала смирно; боль утихла, оставив лишь воспоминания. Едва солнце поднялось над деревьями, Рааст зашёл в её домик. Он замер, глядя ей в глаза. У неё не было сил приподняться или хотя бы повернуть голову; Сорака следила за ним глазами, не понимая, откуда такая странная перемена в самом жестоком из даркинов. — Шида, — вместо всех приветствий и вопросов сказала Сорака, — мёртв? Рааст не умел улыбаться: его челюсть была предназначена для дробления костей или металла, а не для эмоций, но он почувствовал облегчение, однозначно. — Нет. Его учитель нашёл способ выдрать меня из его тела. Зед почти смог победить меня, как видишь. Видеть на самом деле было нечего — недаром говорят: «На даркине заживает как на собаке». Сорака вымученно улыбнулась бледными губами. Её похудевшие руки всё ещё немного трусились. Он поднёс к её губам чашку с водой, помог приподняться на подушках. Она медленно пила крохотными глоточками, и с каждой секундой даркину хотелось уйти из её обители, не осквернять своим присутствием. Сорака смотрела в его глаза слишком настойчиво и упрямо, не отводя взгляда. — Атрокс не выхаживал тебя и коврики тебе не стирал, а? — пытается он отшутиться, выиграть хоть секунду покоя, но Сорака непоколебима. — Нет. Он не приходил сюда. Он убирает чашку и, не оборачиваясь, кидает: — Хоть в чём-то я стал первым, да, Сорака? Оба замолкают. Рааста распирает гнев на собственное чувство юмора, на слишком спокойную Сораку и на Атрокса, укравшего у него даже звёздную посланницу. Когти упираются в старую столешницу. Едва сдерживается, чтобы не впиться и не разодрать в щепки. — И полы ты вымыл у меня первым, — миролюбиво проговорила Сорака. Она смотрела, как вздымаются его огромные плечи, едва ли вмещающиеся в комнате. Собрав в себе все остатки сил, она сползла с кровати и на ватных ногах подошла к даркину, вжимаясь щекой в острый экзоскелет, обнимая под рёбрами. Почти сразу же она начала сползать, ослабшие копытца подогнулись, но Рааст обернулся и подхватил её. — Что ты делаешь? — хрипло выдохнул сквозь клыки. — Лежи и не вставай. Сорака скромно и виновато улыбнулась. С даркинами так просто: им нужна лишь капля заботы, как они тают в своей многовековой ненависти. Его руки почти не покрывали жёсткие пластины, лишь грубая бордовая кожа. Ладони горячие, как печь. Заботливые, как будто она котёнок. — Шея не затекает? — хитро поинтересовалась она. Рааст глухо прорычал что-то неразборчивое. — Мы квиты, звёздное дитя, — уложил её обратно в кровать. Игнорируя его слова, Сорака тихо попросила: — Сними вон тот веник с бурыми цветочками, разожги огонёк и кинь его в пламя. Даркин повиновался. Его когтистые лапы с трудом высекли искру из огнива. — Закрой окно, — ещё раз спокойно сказала она. Букет занялся огнём. Дымок расползался по комнате, своим странным ароматом чаруя даркина, подчиняя себе его сознание. — Что это, Сорака? — качнулся Рааст, пока приторно-сладкий запах заполнял его лёгкие. Чувствуя, что больше не может стоять, он завалился на пол, верхней половиной тела попав на кровать целительницы. Она заботливо погладила его по рогатой голове. Ей нужно время, а ему — покой. *** Он очнулся полусидя-полулёжа в её кровати. Пахло человеческой едой, приготовленной на огне. Глаза привыкали к яркому свету, но Рааст уже слышал, как хозяйка дома поёт на своём чудном языке, и от голоса её всё внутри смирно сжалось. Он приподнялся на локтях и посмотрел, как ловко Сорака управляется в своей крохотной кухне. Она обернулась, улыбаясь ему радостно и нежно, и подала завтрак. Он вскинул на неё злой взгляд, принимая поднос с запечённым мясом. Она села на самый край кровати подле его ног, наблюдая, как кровожадно даркин вгрызается в кости. Из окна залетал тёплый ветер, пахнущий летней свежестью. Два полубожественных существа сидели рядом и не знали, о чём говорить. Одно из них перебирало когтями по фарфоровой тарелочке, а второе лишь наблюдало. У Сораки были тонкие запястья, он мог бы переломить каждое быстрым движением. Ему бы не потребовалось на это и десятой части своей силы. Эти хрупкие запястья с просвечивающимся через кожу венами хотелось сберечь, укрыть, не дать ни единому живому существу прикасаться к ним. Он протянул когти, провёл по чужой кисти. Лишь смешок, «щекотно» шёпотом и улыбка на большеглазом лице. Он не вспорол кожу, не ранил, не причинил боли. Это было ужаснее, чем веками томиться в косе, это было хуже, чем истекать кровью и биться в её дверь. Одно дело чувствовать боль вместе с Шидой, одни на двоих разочарование, ревность, обида и злость, — но сейчас всё захлестнуло его жалкое сердце, не испытывавшее чувств тысячелетиями, огромной неудержимой волной. — Что-то не так, Рааст? — поинтересовалась Сорака, кладя свою маленькую ручку на его когтистую лапу. — Ты проворачиваешь этот идиотский трюк и со мной, Сорака, — внезапно осознаёт Рааст, — будто я жалкий смертный, а не чудовище. Но сбросить прохладную ладошку не может. Это выше его сил. — Разве плохо иногда побыть человеком? Отдаться чувствам и эмоциям? Забыть о прожитых веках? Тебе не хочется, Рааст, иногда подурачиться, заняться людскими бытовыми проблемами и делами? — Сорака ухмыльнулась, отставляя тарелку на пол и заваливаясь к Раасту поближе, лицом к лицу. — Не обманывай себя, что тебе не нравится происходящее. Если бы я всю жизнь только молилась и колдовала, уже сошла бы с ума. Как же здорово бродить по лесам и лугам, собирая травы, ходить в гости к смертным в деревни, готовить их еду и вести хозяйство своими руками! Клянусь, Рааст, только это не даёт мне свихнуться. У неё голос перешёл в шёпот от переполнявшего её счастья. Даркин недоверчиво смотрел ей в глаза, но Сорака опередила все его действия и слова; взяв с полочки полотенце, она вытерла его грязную морду. — Ты усыпила меня, чтобы убедить в том, что я так же жалок, как Шида? Хочешь уподобить меня смертному? — вскипел Рааст, резким движением садясь в кровати. — Но я лучше него в сотни раз! Я даркин, а не жалкий человечишка! — Конечно, конечно, — терпеливо проворковала Сорака, забираясь к нему на колени и обхватывая рогатую морду, — ты самый сильный и самый жестокий. Ты уничтожишь весь мир! Он опустил голову и посмотрел, как она даже не пытается сдержать смеха, и вздохнул: — Теперь и ты смеёшься надо мной, — подыгрывая, он завалил её в кровать, придавливая за плечи, — но сейчас я обрушу на тебя весь свой многовековой гнев, и ты познаешь истинную боль! — Но к кому ты придёшь, когда тебе самому станет плохо? — улыбнулась вновь целительница, игриво перебирая пальчиками по костяным пластинам на плечах и лопатках. Даркин протяжно хмыкнул. Будто изучая, он молча вытянул к ней свою морду и вдохнул запах, высунул длинный фиолетовый язык и лизнул шею. — Если я сейчас съем тебя, то заберу твою силу, — хрипло выдохнул ей в лицо. — Твоё счастье, что я уже сыт. Пока что сыт. Маленькая волшебница, ты такая беззащитная и слабая, что я могу с лёгкостью перекусить тебя пополам. Она хихикнула и, продолжая их игру, поёжилась: — О нет! Помилуй меня, великий даркин, я сделаю что угодно, чтобы ты сохранил мою жалкую жизнь! Рааст перехватил её ладони, удерживая над её головой одной лапой. Его безэмоциональная морда нагло склонилась к её груди и шумно выдохнула горячим, как пар, воздухом. — Что ж, целительница, придётся отобрать у тебя всю честь и гордость. Дальше они продолжили игру без слов. Сорака сдерживала смешки, а Рааст, кажется, вжился в роль, действуя настойчиво, по-собственнически, не слишком осторожничая — всё-таки он злодей. Сорака всхлипывала, изредка прося помилования, раззадоривая даркина и разгоняя кровь в его венах ещё сильнее. *** Сорака лежала на его груди, под шеей, там, где пластин не было вообще и кожа была тонкая, мягкая, почти как у неё. Она слушала его сердцебиение, сжимала когтистые пальцы и думала о том, что звёздные сёстры никогда не простят её грехов. Или, возможно, вознаградят за оригинальный подход к освобождению мира от кровожадности даркинов. Чем Боги не шутят.