Давай. Я буду на твоей стороне.

— Как это - не Оба Цусима? - развел руками Чуя, искренне не понимая, почему напарник отверг этого человека. Причем в столь грубой форме. — Потому, что я лично знаком с ним.- Осаму вздохнул и устало посмотрел на присутствующих. Куникида сидел, нахмурившись, и даже ссутулился, что противоречило его идеалам. Акутагава и Ацуши прожигали друг друга взглядами. Если бы у кого-нибудь из них действительно была бы подобная способность, то от второго бы ничего не осталось. Казалось, они обвиняли друг друга за то, что это был не Цусима. Только Чуя строил в своей рыжей голове логическую цепочку, это было видно по его лицу. И, казалось бы, прямо сейчас он готов был озвучить свою версию. Увидев его внезапное озарение, Дазай поспешил его перебить.— И у Обы никогда не было брата-близнеца с голубыми глазами. — Это, конечно, хорошо, что никогда у его брата-близнеца не было голубых глаз, Дазай, - начал Куникида. — Но что это нам объясняет? Встают другие вопросы: первый - почему тогда это не лично господин Цусима, второй - причем тут цвет глаз вообще, и третий – почему, вы вдвоем похожи, словно один и тот же человек?        Осаму злобно посмотрел на бывшего напарника, который спросил явно лишнее. Вообще, не стоило заикаться по поводу третьего вопроса. Чуя, дослушав Доппо до конца, похлопал в ладоши: — И кто тут еще вооруженное детективное агентство?! - Чуя недовольно фыркнул. Переведя взляд на напарника, он замолк. — Дазай, пошли на пару слов.        Переведя вновь взгляд на присутствующих, а потом на Чую, взгляд последнего убедил согласиться и покинуть на время комнату, закрыв за собой плотно дверь. Брюнет оперся о стену, он достал сигарету и зажег ее. Стоило суициднику затянуться, сигарета была выхвачена из рук. Накахара сначала долго смотрел на него, а потом громко фыркнул: — Я, кажется, запретил тебе курить. - сигарета была потушена.        Перебинтованный нахмурился и, улыбнувшись, тихо сказал: — Ты успел мне запретить, но убедить в своей правоте еще не смог. - Осаму усмехнулся. А вообще, сигарета ему была сейчас очень нужна, морально. — Сколько еще будет идти этот цирк?! - также тихо спросил рыжий, чтобы присутствующие в комнате точно ничего не услышали.        Дазай молчал и игнорировал возмущенный взгляд напарника. Обдумав ответ, он вздохнул: — Не желаю, чтобы они все знали. Не хочу, чтобы узнав все, ты меня жалел. Я просто хочу оставить эту тайну с собой. Отправить ее с собой в могилу.        Чуя упорно смотрел в глаза брюнету, однако, не увидев в них ничего, кроме отчаянья и беспокойства, закатил глаза и притянул его к себе за галстук. Смотря в ярко-карие глаза, он облизнул свои губы. Медленно, соблазнительно. Дазай тихо рыкнул: — Не лучше ли оставить соблазнения на момент, когда мы будем дома? — Действительно. Ладно, я действительно хочу знать, что у тебя на уме, - Чуя оттолкнул от себя парня, тихо причмокнув губами.— Я прямо сейчас хочу знать, почему ты отказываешься говорить всем, что Оба Цусима - твой отец.        Дазай замолк. Сам по себе факт родства Обы и Дазая был слишком очевиден. Тем более, что Чуя знает немного больше. Брюнет сжал кулаки в карманах и сделал глубокий вдох: — Потому что именно он сломал мне жизнь.        Правда была до ужаса проста, но так ли это, когда переживаешь все это? Теперь брюнет был в ужасе от воспоминаний, что усиленно хоронил тринадцать лет назад. Ослепленный их порывом, он притянул к себе напарника за его ошейник, который Накахара любил, как главный атрибут своего гардероба. Тяжелое дыхание Осаму обжигало кожу. Мгновение, и губы соприкоснулись друг с другом.        Дазай развернулся, прижав напарника к стене, о которую упирался несколько ранее. Чуя не понимал, что происходит, пока язык Осаму проникал к нему в рот. Когда мысли в голове были разложены по полочкам, он услышал громкие стоны. Накахара хотел отстраниться, но уже не мог - крепкие руки прижали его с двух сторон к стене, а парень увлекся настолько, что выпрямился во весь свой рост и заставлял рыжего поднять голову все выше и выше, даже встать на носочки. Пару секунд потребовалось на осознание, что стонет Чуя, а не Дазай, как казалось сначала.       Брюнет отстранился, тяжело дышав. На его губах проскользнула едва уловимая улыбка, когда он посмотрел на опьяненное поцелуем лицо напарника. Голубые глаза все еще были прикрыты. — Дазай, что тут... - в коридор вышел Доппо, громко хлопнув дверью. Дазай резко навалился на Чую, встав к последнему спиной. — О, Куникида! Ты пришел помочь мне искать Чую? - плащ брюнета целиком и полностью скрывал напарника, поэтому Накахару не было видно. Куникида вскинул брови. — Дазай, все слышали ваши громкие стоны. Может быть объяснишь это как-нибудь?! - блондин нетерпеливо топал ногой. — Я, пожалуй, закончу диалог с Накахарой и мы вернемся к вам. - Дазай зевнул и показал жестом, чтобы бывший напарник шел обратно. Увидев угрожающий взгляд, суицидник вздохнул. — Ладно-ладно, если девственники против, то мы воздержимся от соблазнения вас на грех божий...        Блондин кинул в Осаму ручкой и зашел обратно в комнату. Оставшись на пороге, он злобно шикнул: — Разговаривайте на приличные темы. Тем более, что именно ты - он показал пальцем на Осаму.- заливал про "мировую" проблему.        Дазай поднял руки, показать, что безоружен, и затолкнул пинком надоедливого детектива, закрыв за собой дверь. Похоже, даже то, что она выглядит очень громоздко, не спасает от слышимости. А жаль.       Повернувшись к Чуе, Осаму ощутил у себя на щеке тяжелый кулак напарника. Дазай приложил ладонь к ушибленному месту и посмотрел на друга. Чуя опустил голову вниз, не решаясь посмотреть на суицидника. Слышались его глубокие вдохи и выдохи. — Думаешь, если я влюбился в тебя, то это позволяет срывать свои эмоции на мне?! - тихо спросил он, вцепившись в воротник рубашки Дазая. Наклонив его к себе, он поднял свой взгляд.        Осаму в жизни не видел больше боли и страданий. А ведь в чем-то напарник прав. Действительно, Дазай перегнул палку, постоянно пытаясь успокоиться, срываясь на напарнике. Хотя Чуя относится к брюнету хорошо и даже лучше, чем он к себе заслуживает. Стало стыдно, очень. Дазай тихо засмеялся и отошел от рыжего, облокотившись спиной на противоположную стену, возле двери. Ноги почему-то стали отказывать, брюнет сполз на пол. — Дазай? - спросил Чуя, наклонившись к нему. Однако подходить или дотронуться до него не решался - обида была очень большой.        Суицидник закрыл лицо руками. Он хотел скрыться от мира, обмотать бинтами не только руки, торс, но и тело. Целиком, даже голову, не оставляя ни одной щели, чтобы можно было дышать. "Задохнуться в собственных бинтах - метод для самоубийства номер 35 ... " - прошептал он, продолжая смеяться. Когда приступ закончился, он посмотрел на Чую. — Прости. Ты так говоришь это - "влюбился"... - Дазай вновь засмеялся. Чуя поднес руку, чтобы коснуться его плеча, но будто бы что-то мешало ему это сделать.        Дазай действительно ведет себя в этом году иначе. Он меньше шутит, перестает быть жизнерадостным парнем. Хотя, последние пять лет он действительно им не был. Он лишь делал вид, будто все хорошо. Менял маски, что к нему приросла эта, самая ужасная - улыбчивая, веселая, спокойная. Стоило ей расколоться, как поток эмоций было невозможно сдерживать. Ни одна маска не помогала. Сейчас Осаму был действительно настоящий, с настоящими эмоциями.        На правой руке сполз бинт, который брюнет тянул, пока сидел со всеми в комнате. Он развязался, и взору Накахары открылись ранения. Казалось бы, недавно он видел его без бинта на руке, но ранений было меньше, все они были обработаны. Сейчас же невозможно было ухватиться за здоровый участок кожи - порез был нанесен один за другим, друг на друга, не давая им заживать. Скорее всего, это адская боль. Кажется, это уже психическое расстройство, патомимия, когда человек повреждает себе кожу.        Заметив ошарашенный взгляд напарника, Осаму поспешно принялся наматывать бинты обратно, поверх необработанных ран. Кровоточить они давно перестали, покрылись коркой высохшей крови. Однако, они вовсе не были обработаны. А вены все еще не тронуты. Только возле них можно было найти что-то живое, хотя оно тоже скрыто коркой крови.        Чую охватил страх. Наблюдав за тем, как брюнет начал заматывать неаккуратно бинт, Накахара взял его крепко за запястье и громко крикнул: — Куникида, Тигр, Акутагава, срочно сюда!        Дазай, казалось, вовсе не понимает, что происходит. Когда гости особняка выбежали на зов рыжего, все поплыло перед глазами кругами. Звуки доносились как-то отдаленно, уже вовсе нельзя понять, кто что говорил. А потом внезапно сознание вовсе перестало работать. ***       Парень очнулся в темной комнате. В нос ударил запах пыли, сырости и лекарств. Сочетание всего этого заставило поморщиться и открыть глаза.        Темно. Очень темно.       Когда глаза привыкли к темноте, Дазай нашел возле себя человека. Вернее, этот человек подошел к нему и взял за запястье. — Ты пришел, потому что не смог отомстить за меня? – спросил этот человек. Это был ребенок, с тонким детским голоском. Осаму пригляделся: это он, в детстве. Мальчик плакал, на его теле не было бинтов. Вместо них были сильные шрамы, порезы, которые не прекращали кровоточить. Все его тело было в крови. Правый глаз был немного скрыт тканями, но и это не помогало: кровь сочилась оттуда, пачкая все вокруг. — Отомстить? — Да, папе. Он же так нагло это со мной сделал.- мальчишка выставил перед парнем руки, до жути похожие на руки Осаму. Только вот разница была в том, что маленькому Дазаю сделали это насильно. Парень побледнел. — Мисака? – тихо спросил брюнет, касаясь рукой тряпок на лице ребенка, чтобы промокнуть кровь. — Да. Папа ее сам просил бить меня. Бить до смерти.        Осаму побледнел. Его двойник, ребенок, говорил то, что он сам никогда бы не сказал, как бы не хотел этого делать. Мальчик запел колыбельную, садясь возле взрослого себя. — Я умер. А ты? – он посмотрел на Дазая своим темно-карим глазом. Взгляд был пуст. Мальчишка действительно мертв.        Осаму побледнел. Он не умирал. Он все еще жив. Потому что обещание, данное Оде… — Не ври. Ты ведь не поэтому живешь? Ода – давно забытое воспоминание. - мальчишка пересел к нему на колени, изучая мертвенно бледное лицо парня. Он улыбнулся, но взгляд оставался пустым.— У нас с тобой одни воспоминания. Я – твое сознание, ты – мое воплощение. — Где я? – тихо спросил брюнет, пытаясь скрыться от стеклянного взора ребенка. — В своей голове, - мальчик залился хохотом и встал, аплодируя сам себе.— Кто бы мог подумать, что у великого гения, Дазая Осаму, безжалостного убийцы и выдающегося детектива, мастера спорта по рукопашному бою сознание – маленький мальчик, которого его обладатель сам боится! Дазай, - ребенок протянул свою кукольную руку, помогая ему встать с пола.— Признайся хотя бы самому себе, ради чего ты живешь. — Ради обещания, данного Сакуноске.       Мальчик более упорно стал предлагать помощь встать, продолжая смеяться. — Брось! Ты ведь тот еще лгун! – он нагнулся к парню. — Давай, мы все равно знаем ответ! Хоть признайся, что именно тебя держит в мире живых!        Дазай усмехнулся. Подсознание-то не врало. Да и вся эта мрачная и сырая комната – не более, чем его внутренний мир. Чуя.

***

       Брюнет открыл глаза. Голова раскалывалась, жутко хотелось пить. Взяв себя в руки, он сфокусировал зрение. Потолок. Белый, прямо как в больнице. Психиатрической.        В нос врезался сильный запах лекарств и капельниц. А еще спирта, медицинского. С трудом повернув голову набок, он обнаружил, что он все еще в особняке - интерьер тот же. Хотя, кто его знает, у него сейчас помутнение рассудка. Все тело ныло, будто его обработали не только перекисью, но и спиртом. И заживляющим. И чем-то жгучим. Хотя, вернее сказать, ныли только руки, тело он никогда не резал.        Вновь осмотрев комнату, он убедился, что находится тут не один - на стуле возле него сидел Куникида и что-то увлеченно читал. В кресле позади набок лежал Чуя, спал. Тихо закашлявшись, он понял, что бинтов на шее нет. — О, уже проснулся? - грозно спросил Куникида, откладывая книгу в сторону. Говорил он тихо, чтобы не разбудить мафиози в шляпе. — Воды. - Прохрипел суицидник, поворачивая голову к потолку.        Доппо взял кувшин и поднес его к губам брюнета, другой рукой придерживая его за голову, едва поднимая - чтобы не подавился. Дазай выпил половину его содержимого и показал, что больше не хочет. Прочистив горло, он уже спросил, тихо, чтобы также не будить вымотанного мафиози: — Который час? Куникида вскинул брови и посмотрел на наручные часы. — Четверг, три часа утра.        Дазай присвистнул. В особняк они приехали-то в ночь на понедельник... — И что случилось?        Сказать честно, это была именно та фраза, которую он всегда спрашивал после неудачных попыток самоубийства, прикидываясь тем, что не помнит вовсе ничего. Безразличие в голосе на этот раз его действительно выдало. — Может, расскажешь, почему твои руки находятся в таком состоянии, что не факт, что заживут? Или, например, о том, что довел Накахару до нервного срыва своим беспечным поведением?! Может быть, лучше поведал бы о том, почему ты вообще втянул в это дело всех нас, если такой умный и способен решить его сам - самоубийством?!        Столько возмущения в голосе Доппо Дазай никогда не слышал. Что-то действительно поломалось, как в самом Дазае, так и в его окружении. Или ему только казалось?.. Сделав глубокий вдох, он закрыл глаза: — Мои руки находятся в таком состоянии, потому что я самоубийца с очень большим чувством жизни. Кое-что не дает мне уйти. Просто не дает и все, - брюнет подавил смешок. — Да, похоже, что сломался определенно я. Даже не могу держать язык за зубами. Похоже, что порчусь...        В кресле начал возиться Чуя. У всех мафиози сон чуткий, работа такая. Уловив голоса, он открыл глаза и посмотрел на парней, что разговаривали между собой. Поняв, что Дазай очнулся, он начал сверлить взглядом Доппо. — Хорошо, я уйду. Чуя, теперь дежуришь ты.        Голубоглазый кивнул и продолжал прожигать в нем дырку до того момента, пока блондин не покинул комнату. Потом серьезный взгляд снова был устремлен на напарника. Осаму тихо сказал: — Прости. Я больше не знаю никаких слов, чтобы выразить свои эмоции или чувства.- зато искренне.        Парень надел свою шляпу и, поднявшись с кресла, присел возле кровати напарника. Взгляд все еще не поменялся, а это было плохо. — Чуя? Прости. Не уверен, что ты меня слушаешь, однако, да. Прости.        Рыжий вскинул брови и положил руки на кровать, голову уложив на них. Он смотрел уже не на самого Осаму, а на его шею, синюю от следов веревок. Теперь рядом с ними был яркий выделяющийся - фиолетовый, новый. Дазай проследил за его взглядом. — И за это тоже прости.        Чуя перевел взгляд на руки, которые были видны из-под одеяла. Заботливо укрытый Дазай - Дазай, которого укрыл Чуя. Дазай продолжал следить за его взглядом. Когда это напрягающее молчание стало с избытком, он вытащил руку и хотел коснуться волос Накахары, но был грубо отдернут за кисть руки. Чуя смотрел прямо в глаза брюнета. — Знаю, ты на меня обижен. Да, пожалуй, ты знал, в кого влюбляешься. В человека, что не видит смысла жизни, мало того, так еще и с психическим расстройством. И это еще мягко сказано, - глубокий вдох. — Ненавижу быть неправым, но сейчас я действительно налажал.       Чуя вздохнул. Он впервые сделал что-то, кроме как пялился на Дазая. Хоть какой-то признак жизни. — Дазай, я не обижен, я жутко зол на тебя. Знаешь, почему? Потому что ты не считаешься с моим мнением. Скажи, ты меня любишь?       Немного промолчав, Осаму кивнул, смотря куда-то в потолок. В глаза напарника смотреть было стыдно. — Знаешь, каким бы придурком ты не был, я тебя тоже люблю. А помнишь, ты однажды мне предлагал двойное самоубийство, когда напился?        Дазай все еще смотрел в потолок. Однако, да. Он помнил, что именно тогда он впервые подумал, что ему нравится Чуя. Он кивнул. К горлу начал подступать ком. — Значит, помнишь, что я тебе отказал. Очень грубо. Ты тогда еще расстроился. Пока ты лежал без сознания, я подумал над делом. Понял, что не хочу знать твое прошлое лишь потому, что заставляю тебя это говорить. Как и имя.        Дазай все еще смотрел в потолок. Глаза начало щипать. — Я подумал, и решил, что действительно совершу с тобой суицид.        Дазай резко обернулся к напарнику и сразу же пожалел - травмы дают о себе знать. Однако это не помешало ему все еще удивленно смотреть на Чую. Голубоглазый смутился: — Нет. Не сегодня, не завтра, и даже не через год. Я говорю, что совершу его с тобой. Я клянусь.        Все-таки слеза покатилась по щеке брюнета со стремительной скоростью. Нет, суть этой фразы была вовсе не в том, чтобы сказать: "пошли резать себе глотку". Это другое. Тоже самое, что и сказать: "Я с тобой до гроба", "Я с тобой вечно" или: "Я тебя буду любить до самой смерти". За первой слезой предательски покатилась вторая. — Чуя... - голос был вновь хриплый. — Заткнись. Я еще не договорил. Полагаю, ты не в состоянии, чтобы перемотать себе горло, да? - Дазай кивнул, — Ладно. Ацуши при виде твоих мазохистских штучек потерял сознание - откачивал Акутагава. А это было, когда мы начали разматывать шею. Тобой занимались я и Куникида. Вообще поражаюсь, как бедный Доппо терпел. Помню, что он сам чуть не потерял сознание - для подобного подготовка нужна, как у мафиози, где расчлененка это нормально.        Дазай все еще не понимал, к чему клонит Чуя, но прикосновение его губ заставило прийти в себя.        Рыжий вовсе не пытался страстно его поцеловать - когда-нибудь само получится. Он облизал обсохшие губы брюнета и провел дорожку из поцелуев по щеке, по которой катилась слеза, а потом обратно к губам. Легонько их посасывая, он немного отстранился и поменял положение - теперь он сидел на кровати возле. Дазай тихо стонал, запустив руки под рубашку напарнику - на нем была только она, жилетка и жакет пропали. Продолжив занятие, Чуя принялся спускаться ниже - к шее, очищая своими поцелуями его синяки, особенно стараясь над свежим. В одном месте он остановился, посасывая кожу, немного ее укусив. — А теперь привстань.        Дазай покорно сделал попытку встать, оперевшись на локти. Попытка была удачна, даже очень. Все еще не отойдя от ощущений, новых для себя - девушки, с которым он проводил время ранее, всегда требовали, чтобы на них оставляли засосы, не думая о его желаниях. Чуя обвивал бинтами шею Осаму, следя за тем, чтобы не перетянуть. — Чуя.        Накахара посмотрел на напарника, испугавшись, что перетянул и ослабил бинт. — Нет, ты прекрасно справляешься. Я хотел спросить... Что вы видели на моем теле?       Больная тема. Бинты на теле кареглазого были свежие, абсолютно все. Осаму всю жизнь хотел избавиться что под ними, на торсе и спине... Ведь... Плавно переходящее на живот раскаленное железо...        Накахара побледнел. Куникида и он видели лишнее. То, что Дазай пытался скрыть всеми силами. — Мы пообещали с Доппо, что никогда не будем обсуждать это без твоего желания. - он продолжил заматывать бинт. — Я спросил, что вы увидели, - сухо ответил брюнет, напоминая свой вопрос.        Чуя закончил заматывать шею и отложил бинт в сторону. Выпрямившись, он убрал прядь с волос Дазая и вздохнул: — Мы видели все. Скажи, ты, поэтому молчишь о своем прошлом? Не желаешь погружаться в воспоминания? Или просто боишься?        Брюнет замер. Ода знал о Осаму все, что только можно было. Дазай ведь сам ему все рассказал. Рассказал, когда думал, что умрет от пулевого ранения, перед приездом скорой. Сакуноске поклялся молчать и не вспоминать об этом более. Со слезами на глазах. Даже когда брюнет выжил, его друг долго не мог понять, почему этот человек все еще жив. — Я родился в аристократической семье, я сын Обы Цусимы. - тихо сказал кареглазый, смотря в потолок и перебирая варианты всего, что можно сказать. Чуя слушал внимательно, не решавшись перебить его никоим образом. — Правда, родился я не от госпожи Цусимы, а от служанки и законным наследником являться не мог. У жены отца не было возможности иметь детей, а пользуясь моим сходством с папашей, объявили, что я законный наследник рода. Только сестра Мисаки, жены отца, была недовольна. Тогда она подала документы на то, чтобы рассмотреть чистоту моей крови - Мисаки тоже была не лыком шита. Это было, когда мне едва исполнилось три года... Когда результаты ДНК-тестов были отрицательные, я стал помогать своей настоящей матери - меня бросили к ней, в слуги. Год я работал не покладая рук, сам того не понимая - уже умел варить, странно, да? Таскал маме вещи, одежду, чтобы ей было легче работать. А в какой-то момент меня вновь приписали к аристократам. Тогда и начался весь ужас, мне едва исполнилось пять... Отец меня не совсем ненавидел. Просто считал, что я тот, что понесет его род, но никаких чувств не испытывал. А "мать" - люто ненавидела. Делала все возможное, чтобы я рос инвалидом и не смог перенять на себя отцовские дела. Так уж вышло, что пока Обы не было в особняке, она с сестрой играли со мной. Как ты видишь, эти игры были очень плачевны: раскаленное железо, которым тебя бьют по спине - ад, после которого невозможно подняться на ноги, плетки, что били всегда по рукам, ногам, шее оставляли невыносимую боль. Благо, у меня всегда был человек, который меня любил, как мне казалось. Хотя я и не помню, какого это, когда тебя любят. Просто не помню и все. Отец занимался тем, что руководил преступными группировками. Мори никогда не убивал прошлого дона Портовой Мафии - способность воплощение, и мой лже-отец был мертв. Ему просто надоело работать. Меня учил этот человек убивать. С шести лет. В шесть лет я убил девять человек. По приказу Цусимы. Моя мать умерла, скончавшись от рака легких. Мне было девять. В день моего дня рождения - девятнадцатое июня, дом вспыхнул алым пламенем - меня должны были официально поставить на статус "наследник рода". Мисака- чудесная женщина, не позволила мне нормально жить даже,когда все было решено. Чуя... Ты ведь видел мои ноги? Спину? Они все выгорели тогда. Казалось бы, шансов выжить не было. Тогда я пришел в Портовую Мафию, всячески избегая встречу с ее доном. Босс не знал, что я вступил в организацию. Мало того, я взял другое имя, на лицо не попадался. Я понял, что он все еще жив, когда посмотрел в глаза того старика - мой отец моложе. Казалось, Мори, будучи его лечащим врачом, никогда бы даже разницы не заметил - он видел лишь это старое, сумасшедшее лицо. Чертова способность Обы! Чуя, знаешь, мне действительно это тяжело говорить. Я хотел бы, чтобы ты сохранил эту тайну до своей смерти, как и Ода. Прошу, - Дазай едва заметно улыбнулся уголками губ. На душе стало легче.        Чуя сидел, мертвенно бледный. Всю жизнь ему казалось, что он жил отвратительно, но послушав о жизни напарника... Его мнение поменялось. Жизнь в борделе показалась менее ужасной.