О такой разной любви

Чёртов ублюдок с идеальными чертами лица. Эгоистичная мразь с прекраснейшим голосом. Сволочная тварь с бездонными голубыми глазами. Вечные думы Оливера являли собой самый что ни на есть лучший пример для описания такого литературного слова, как оксюморон. Сайкс считал Бирсака этим самым словом, потому что по-другому или иначе и быть не может. Он вроде и такой противный, гордый, с этой своей завышенной самооценкой и купающийся в лучах обожания, но вроде и чуть ли не идеальный со этим просто неземным голосом, настолько низким, что такое ощущение, что он отдаётся где-то в груди ударами баса, с этим миндальным разрезом голубых глаз и кольцом в приятных губах. Оливер просто ненавидит себя и постоянно, когда видит этого человека, всё у него внутри вскипает и два волка внутри его души начинают яростную агрессивную борьбу, не на жизнь, а на смерть. Оливер ненавидит своё какое-то незаконченное раздвоение личности. Он не может адекватно понять, как два настолько разных чувства помещаются во флаконе под названием его души и мыслей. Как можно хотеть всерьёз пристрелить и поцеловать одного и того же человека? Раньше они часто пересекались. Первый раз они встретились на репетиционной базе в центре города и с тех пор, то тут, то в клубешниках, раскиданных словно игрушки по полу — по всему городу, то в величественном бизнес-центре «Изумруд», похожем больше на замок из стекла, даже иногда в кофейнях или кафе они случайно виделись. Иногда перекидывались словами, потому что тот тоже это заметил, но больше ничего и не происходило, помимо странного ощущения у Сайкса каждый раз при их очередной встрече. Почему-то, почти сразу этот человек вызвал в нём какую-то неприязнь. Но по какой-то неведомой причине, это не помешало возникнуть ещё и чувству очень тупой привязанности. А потом Сайкс оказывается с ним в одном университете, куда он перешёл со своего заборостроительного, осточертевшему до ужаса. И ему тут же хочется вернуться обратно, потому вся эта бетономешалка в его голове, полная всякого различного несвязанного бреда, и переполняющих тупых чувств, кажется, скоро совсем ему крышу снесёт. Первые полгода продолжается вся эта картина, больше напоминающая холодную войну между Америкой и СССР когда-то, только между этими двумя. А потом… А потом Оливер агрессивно прижимает эту сволочь к стене в курилке, именно в тот момент, когда до пары остаётся минуты две и с чёткой чистой злостью смотрит в глаза, которые лишь смеются в ответ. — Ты не представляешь, как я тебя ненавижу, — Оливер перехватывает двинувшуюся к нему руку Бирсака, грубо заводя её наверх и остервенело кусает парня в шею, слыша привычное улыбчивое шипение на этот жест. — Именно за твою ненависть я и люблю тебя, — еле слышно шепчет Энди, кусая свои мягкие розоватые губы, в которые моментально после этой фразы впивается Оливер, почти сразу же зубами прокусывая тонкую кожицу на нижней, но Энди настолько привык к такой грубости, что он лишь обмякает и в очередной раз пытается превратить это короткое действие в адекватный поцелуй. — Ты меня бесишь, — злобно плюётся Оливер, отрываясь и мигом оставляя неприятный острый укус на ключице, который Энди потом придётся замазывать тональником, потому что он постоянно ходит в каких-то очень открытых майках. — Я вижу, — не расслышать в этой фразе подлитый словно из огромного таза сарказм, значит быть глухим и Оливер, таким не являясь, реагирует сразу же, снова кусая, но теперь за плечо, прекрасно зная, что вчера Энди навернулся с козлов именно на это место, куда он сейчас впивается зубами. Бирсак негромко вскрикивает, свободной рукой тут же прикрывая слегка кровоточащую губу. Но он продолжает улыбаться и это приводит Сайка просто в огромное бешенство.  — Перестань быть таким ублюдком. — Перестать быть ублюдком, в которого ты втрескался по уши? — Энди смакует злость, мелькающую в глазах напротив. Его легкая ухмылка ни разу не сходит с лица, даже несмотря на начинающую болеть губу. Ему всего лишь нравится всё это. Оливер ничего не отвечает, просто режет чужие глаза своей странной, тупой ненавистью, запиханной в миксер души вместе с самой преданной любовью, которая только может быть. И эта двойственность, она словно душит его порой, выбивая весь воздух из лёгких. Они продолжают смотреть друг другу в глаза, с совершенно не меняющимся выражением в этих взглядах. Бирсак не шевелится и вообще не говорит ни слова, хотя рука, зажатая ранее выше его головы уже затекла и неприятно покалывает, ноги слегка немеют, а укусы неприятно жгут бледную кожу, очерчиваясь багровым. Он по-прежнему слегка улыбается, порой быстро мелькая взглядом на немного потрескавшиеся губы, что приглянулись ему чуть ли не при первой встрече. Энди уверенным, лёгким движение отслоняет себя от стены, приблизившись к Оливеру, когда тот вроде уже начинает успокаиваться. Даже хватку ослабил и Бирсак сразу же пытается высвободить прилично оцарапанную стеной руку, побелевшую на внешней стороне запястья, где были чужие пальцы. — Утихомирился? — он уже в своей манере мягко заволок парня в затяжной и какой-то тягучий поцелуй, который можно сравнить с тем как из железной баночки медленно льётся сгущёнка. Он мягко сминает губы своими, чувствуя какую-то сухость и после этого ощущения добавляя язык, проведя им по нижней губе. Оливер словно просыпается после этого и возвращает Энди обратно к стене, но уже с совершенно иным настроем. Он по привычке обе руки девает куда-то на талию, большими пальцами с силой очерчивая кожу прямо через футболку, продолжая увлечённо терзать приятные мягкие губы. Скорее всего, их уже несколько раз заметили. Скорее всего, кто-то уже ядовито окрестил их гомиками. Скорее всего, их уже не пустят в аудиторию из-за слишком сильного опоздания. Но разве это важно? И подобный треш, до сих пор неподдающийся никакой логике, творится с того момента, как Бирсак, даже ни капли не пьяный, но зато очень проницательный, рассказывает ему, что Сайкс не выходит у него из головы и про его уверенность во взаимности этого ощущения. Тогда-то всё и завязалось в этот морской узел, из которого никому из них не выбраться. Энди любит, но в каком-то своём стиле. Вообще обычно он достаточно гордый и перед Оливером, вообще-то тоже, но вот в такие моменты, когда Сайкс хочет, наверное, убить Энди, тот начинает делить свою гордость со странной для него покорностью и выглядит этот микс примерно так, как в ситуации выше. Он вроде и ухмыляется и дерзит, но всё равно позволяет творить с собой почти всё, что угодно. И ему тоже очень странно ощущать себя в такой колее. Но… Эта агрессия. Эта злоба. Всё его нутро и мысли захватывает этот человек, когда в нём просыпается какой-то маньяк или зверь. Эта ненависть, которая, он чувствует, сжигает Сайксу сердце внутри, она так манит его. Так притягивает. Бирсак чувствует себя мазохистом в эти моменты, когда понимает, что ему просто хочется видеть и ощущать на себе всю его злость. Ни с чем не связанную, ни на что не опирающуюся, не имеющую основы. Просто… Существующую. И непонятно влекущей за собой, и имеющую, наверное, даже какую-то власть над Энди. Но проблема в том, что тот даже не может объяснить, что с ним не так. Почему этот человек, несмотря на свой далеко не ангельский характер, поведение и отношение к людям, словно забрался куда-то в подкорку сознания и никуда не хочет выходить оттуда. И скорее всего… Это надолго.