С девятиэтажной сцены

Видишь ее в первый раз – где, на отборочном баттле? Вы со Славой едва знакомы, он тебе не нравится и ты не понимаешь, почему он нравится другим, еще ты не понимаешь, как он выиграл, в сухую, ты стараешься держать лицо, но PLC говорит – «меньше слов», и ты чувствуешь, что твоя жизнь кончилась (она часто кончалась тогда, даже чаще, чем сейчас, тебе было восемнадцать, тебя доставал каждый удар, прямо в потроха), и на Соню было со всех сторон наплевать. А смотрела она не на тебя. На баттле был Хайд. Она вертелась, как кокетливая школьница. Прикрывала ладошкой рот, когда смеялась (хихикала, она хихикала). Она так откровенно строила ему глазки, что это невозможно было принять всерьез. Ты вообще не видел тогда разницы между ней и Славой (вообще не видел Славу) – и думал, что это такой же выебон Гнойного, как любой другой. Чистая правда. Но Слава включает его не часто. Он кривляется – много. У него хабаровский выговор – объясняет Ваня, - и он здорово добавляет пидорства. Еще пидорства – так, чуток, - добавляют моменты, когда он сосется на афтепати с фанатом, или уходит ебаться в сортире с твоим знакомым из Хабаровска («наш пацан, нормально, чо вы как»), или сваливает из бара с каким-то левым мужиком за тридцать (ты смотришь, как отъезжает машина, забираешь из-под стойки Славин забытый шарф, но потом теряешь по пьяни). Каким-то другим похмельным утром вы смотрите мультики у Вани, Полицейский спрашивает у Пол-литровой Мыши: «И что вы празднуете? Свою выдающуюся гомосексуальность?», а Слава смеется, в то утро он возвращается последним, слегка прихрамывает, и поэтому смеется подольше и погромче, и поэтому ты надолго запоминаешь – их с Ваней смех, Мышь на экране, запах жареной колбасы, отчаянно-синее небо, и мысль о том, что кто-то драл его до рассвета. Слава скачет по хуям так, что любое разоблачение превращается в плохой избитый панч, все успели об этом поговорить – всех успело заебать – но он повышает и повышает градус, он сосется зимой в Краснодаре с ебаным ассистентом звуковика, тот охуевает, но парень не шибко храбрый, так мягко его отталкивает, как будто он стеклянный, ебаный мерзкий Ди стоит от него в трех метрах, и все равно никакой ответки, Слава то ли орет «остановите меня», то ли нарывается на махач, но он так усерден, так воинственен, что его обходят стороной, отводят взгляд, а ты единственный из ваших, кто еще ждет – когда же бомбанет, Замай пожимает плечами, Замай объясняет: - Да ничего не будет, камон. Но в баре берет себе двести. - Федя! Андрей бегает от меня. Тогда – ты видишь ее во второй раз, но ее оборонительная манерность и неприличный флирт – бесцельны. Она смотрит мимо тебя. Опять. Ты осторожно тянешься к ней – пустыми словами, невнятными мыслями, - как будто ловишь бабочку, но она ускользает. В голове – час спустя, день спустя, год спустя, - грязная кабинка, сбитая задвижка, она стоит, уперев ногу в загаженный стульчак, сворачивает на коленке косяк, ты прикрываешь огонь, хотя ветра здесь нет и быть не может, потом он - она, она, - кладет ладонь тебе на щеку, и большой палец плавно, долго, скользит по твоему подбородку, и она выдыхает дым тебе в губы, она хихикает (объебанная сука), отстраняется, смотрит на тебя, давится дымом, чмокает тебя в лоб, и ничего этого не было, не было, не было, это же просто Слава, Слава, Слава, дверь кабинки хлопает, он идет на воздух, заплетаются ноги, он раскидывает руки – распахивает крылья – и роняет косяк, улыбается в небо, зажмурив глаза, и это снова он, целиком, и он говорит: - Какая хуйня. Какая же, нахуй, хуйня. Тебе жалко оставлять косяк на тротуаре, но он показал тебе, что можно лезть в сортире к другому мужику, и не успел показать, можно ли курить с пола косяк, и ты не решаешься проверить. В Питере – тусовки и вписки, в Питере пивко по акции на лавочке, живешь с мамой, у тебя ночуют пьяные ебланы, до твоей комнаты крадетесь на цыпочках, дворы на Лиговке, срубаешься на улице, на паре в ВУЗе – в чужой куртке, не умывшись, заблеванный, но впервые в жизни – ты хочешь дружить, с ебланом, который на тебя смотрит из зеркала. Слава много курит. Он проливает пиво на рубашку. Он пританцовывает на месте, когда забывает текст, когда забывает, о чем рассказывал, когда забывает, что было вчера. Славе все тяжелей вспоминать, монолит рушится, отходят куски породы, у него в голове – каменная пыль, он спрашивает тебя: - Ты был у Дэна же, да? Вы у входа в Альфу, в трех шагах от ребят, его взгляд – открытый и серьезный, и он впервые смотрит так, как будто без тебя ему не обойтись. Ты киваешь, и он говорит: - А я что делал там? Ты читал ему новый парт – он отмахивается. Вы играли в пьяные шашки, он хотел разбить рюмку, но она только подпрыгнула, когда он швырнул ее об пол. Похуй. Впятером лезли к микрофону, чтобы забатлить школоту из дотки. Помнит. - Так, и вот потом, тогда?.. Потом тебе поплохело, и тебя оттащили с кухни. Вроде как, ты пытался снять майку. Вроде Слава даже тебя уговаривал, что на полу будет холодно, но ты не хотел на диван. - Я там остался? Севший голос, в глазах столько тревоги, что ты заражаешься, расспрашиваешь, доебываешь, но он уже понял – ты не скажешь ему ничего из того, что он так отчаянно хочет услышать, и Дима вручает ему мегафон, он собирает Лигу Гнойного, потом впускают в бар, тебе не до него, холодное пиво, текст на бумажке, он пропадает из зала после твоего первого слова, ты замечаешь не сразу, но ищешь его взглядом – и не можешь найти, Славы нет неделю, нет две и нет три, не выходит судьей в день записи, Чейни перестает искать его (только не перестает), а когда он появляется, Дэн бьет его по роже, и Слава просит: - Давай еще. А Замай придерживает за плечо Анзора, чтобы не разнимал, но ты не говоришь ни слова, на Слове – ты самый младший брат, и Дэн считает, что приемный, ты не создаешь правил, ты им даже не подчиняешься, ты отчаянно стремишься их угадать, чтобы не попасть впросак, не дать понять, что ты чужак, и тебе остается одно - не показывать, что что-то здесь не так. Что не так? Сплетни, междусобойчики, полупережеванные секретики, Корифей у Дэна на кухне, Всяч в квартире у Славы, но главное – ожесточенный спор между ними двумя, в молчании, ты не знаешь, о чем он, ты сильно сомневаешься, что прав окажется Слава, но почему-то – ты чувствуешь остро: Дэн неправ точно. Ты еще помнишь, как год назад он был всего лишь одним из вас – и не лучшим из вас – а теперь каждый новичок и старичок хочет встать к нему поближе, каждый хочет понравиться, фильтрует базар, повторяет, как мантру, что вы – семья, что лучший филиал, и вы – конечно, семья, и отдельная страна в благословенных землях, вы любого опрокинете на лопатки, и нигде, никогда тебе не было так тепло и просто, нигде тебя не принимали так щедро, не любили так истово, так искренне, с таким упорным постоянством, но ты чувствуешь, как благословенные земли тонут в болотном тумане, и все происходит помимо тебя, взрослые ссорятся на кухне, пока ты делаешь вид, что спишь, у себя в комнате, ты слишком мало весишь и слишком мало значишь, и эта история вообще не о тебе, и ты не силах вмешаться, не знаешь, как, не знаешь, где, но Слава прилетает из Хабаровска, с баттла, Дэн едет его встречать, ты увязываешься за ним, ты не видел Славу две недели, хочешь поддержать после Краснодара, убеждаешь себя, что ему эта поддержка нужна. Слава шаркает и запинается. Слава в темных очках и выглядит так, как будто простыл, но по лицу Дэна ясно сразу – не простыл. Ваня ездил с ним. Ваня скорбно и весомо сообщает: - Как же с ним непросто. Славу унесло куда-то мимо вас, хотя ты хотел его обнять. Слава отвечает в полный голос, как раз чтоб покрыть хорошую площадку. - Бля, наркоман ебаный, короче – нахуй пошел, я чизбургер хочу – И Дэн молча толкает его к выходу, толкает так, что Слава чуть не падает, роняет очки, он смеется, мягкий, рассыпчатый смех по укурке, как песок на морском берегу, минуту назад и ты смеялся, теперь не смешно никому – на самом деле, даже ему, ему тем более, Дэн вызывает такси, держит его за куртку, пока стоите и ждете: - Блядь, да просто встань ровно, сука. Ваня говорит: - Спокойно, не нервничай, все хорошо. Но Дэн смотрит на него так, как будто хочет сказать «пойдем выйдем» (уже вышли), ты просишь: - Дэн, не кипятись, правда. - Федь, завали ебало нахуй. Но в его голосе – облегчение, ответить тебе проще, чем Ване – почему-то – и Дэн садится на переднее сидение, пихает к вам Славу, еще до Московской Слава говорит (густой дым в его голосе): - Меня укачало, ребят. - Блюй и глотай, чо я тебе могу сказать. Будет прямо, как на баттле, да, Слав? Слава тянется, мягкой раскрытой ладонью хлопает его по плечу, но Дэна прорвало, Дэн оборачивается: - И на прошлом баттле, правда? - Нормально все с Нонгратой было, чо ты… - Ты со счета сбился, уебок! Хорошо, что ты сидишь с краю, в середине – Слава (видимо, чтобы не вышел на трассу), и ты не знаешь, подать голос или сделать вид, что тебя здесь нет. Дэн орет на Ваню: - Ты с ним поехал, чтобы вместе охуевать, я понять не могу? Мне ехать надо было? Слав, ты скажи, ты чего добиваешься от меня? Ну не хочешь больше ивентов – не будет. - Бля, как будто я тебя спрашивал… У Дэна ровная, мирная улыбка, один бог знает, как он сжимает зубы, он меняет адрес, называет свой, Слава наклоняется к таксисту: - Товарищ – ну подождите, слушайте – я не знаю этих людей никого. Он меня похитить хочет. Я говорю вам, серьезно. Дэн спрашивает – делает вид, что его не слышит: - Ребят, может, кто-то хочет выйти у метро? Но Ваня смотрит на Славу, а ты смотришь в окно. Интересный факт: когда питбуль смыкает челюсти, его практически невозможно отделить от атакуемого объекта. Интересный факт номер два: Чейни вообще не похож на питбуля. Похож он на бультерьера, но это звучит не так грозно, плохо рифмуется и ломает строку, поэтому про бультерьера никто не панчит. Вообще эту породу хуже помнят. Когда Леша Борисов доказывал Славе, что панч Вараба про Чейни был не точным, он искал бультырьера в гугле по запросу «бойцовский пес, похожий на крысу». - Ну как же так, ну что за равнодушие? А если они меня расчленят в подвале потом, вы – как вот вообще вы с этим жить собираетесь, я не понимаю? Страшные люди же. Один вообще баттл-рэпер… второй Букер… третий торчок какой-то, я извиняюсь. Обводный. - Вы меня просто так с ними высадите, и все, получается? Дяденька, меня мама будет искать. Пушкинская. - Дэн, а ты меня чо, типа, в землю закопаешь, короче, и будешь поливать? Или как? Или я у тебя жить останусь? Мне понравилось жить у тебя. Я блинчиков испеку. Потом я тебе отсосу опять, и ты месяц делать вид будешь, что ты меня не знаешь, да? Вылезаете из такси. Таксист устал от Славы, страшно. И ты устал. Дэн не устал. Дэн улыбается. У Дэна руки в карманах. Дэн нежно говорит ему: - Заходи в подъезд. И Ваня спрашивает: - Слава? Потому что Чейни, конечно, бойцовский пес, но Ване, конечно, насрать. Тебе не хочется верить, что у Вани есть мужество, которого нет у тебя, ты должен его переиграть. Но Слава кивает, вальяжно, по-царски, и Ваня пожимает плечами, Ваня поднимает ворот ветровки и идет к метро, Чейни смотрит на тебя, как на уебка, и Слава улыбается, сыпется горячий, нежный морской песок: - Федя останется. - Останется Федя, точно? - Ага. - Ты уверен в этом, очень хочешь? - Федя знает тему. - Да ради бога. Ты идешь за ними в квартиру, вы едете вместе в лифте, тесно, неловко, это большая ошибка, тебе вроде как уже за себя стыдно, но уйти ты не можешь. Дэн держит его за локоть, пока ищет ключи – одной рукой – долго не может найти, потом не сразу попадает в замок. Слава покачивается. Дэн вталкивает его в коридор. - Отдай рюкзак свой мне. Дверь никто не закрывает, и это делаешь ты. Почему-то в тот момент тебе кажется, что это неправильно. Что это предательство. Слава вяло, лениво стягивает лямки и ставит рюкзак к стене. - И телефон тоже. Он достает его из кармана, но зависает, держа его на ладони, нарочно, рот приоткрыт, глаза за очками, Дэн сбивает их – шлепком снизу-вверх – Дэн выхватывает телефон у него из руки. - Теперь карманы выверни. - Обойдешься. Слава улыбается – но зыбко, неуверенно. Дэн кивает тебе: - Рюкзак проверь. - Я не буду – ну, типа, рыться в его вещах. Ты чего? - Нахуй ты здесь нужен тогда? А Слава улыбается шире. Подбородок задран. Тихий, легкий смех течет у него изо рта. - Ты в край объебанный четвертый месяц. Не можешь стопнуться? Я помогу. Но ты таким отсюда не выйдешь, хватит. - Ты моя мама, что ли? Дэн, ну чо за хуйня, нормально, чо ты так – - Из карманов выложил все на тумбочку. Сейчас же. Но он только покачивается с носка на пятку, и ухмыляется, прикусывает губу, а ты здесь для того, чтобы его унизить, в пыль, в конец, при своих (при чужих), и значит, уйти необходимо, но точно так же – ты здесь потому, что Слава попросил, и как уйти, он останется один. Дэн произносит, очень быстро – в ответ на Славину реплику, которой не было: - Да запросто. И одним движением разворачивает его к стене. Обыскивает его: в лучших традициях вокзальных ментов. Слава смеется, шепчет: - Щекотно. Выгибается, прижимаясь к нему, и она занимает его место в секунду, рождается из воздуха, Соня, она льнет к чужим рукам, ее знобит, она дрожит, когда Дэн заставляет ее обернуться, она кусает яркие, капризные губы, ее глаза закрыты, Дэн выворачивает ее карманы, и когда он отступает – тяжело дышит, бледный от напряжения, - Соня едва-едва поднимает тяжелые веки, она смотрит на него из-под ресниц, и если бы ты стоял на месте Дэна, ты поцеловал бы ее, не потому, что вокруг нее плавится воздух, не потому, что ты думал об этом раз за разом – после кабинки туалета, после ночи в Краснодаре, - а потому, что когда женщина так хочет, невозможно ей отказать. - Кроссовки снимай. Мелочь на полу, конфета-коровка, мятая сотка, кредитка, чек, посадочный талон, а больше ничего, Слава сдвигает носком кросса монетку, Слава смотрит на Дэна, склонив к плечу голову. - Спорим, пока ты здесь командовал, у тебя чуть-чуть, а привстал. У него – вряд ли. Хорошо, что ей нет дела до тебя. - Делай, что говорят. - Дэн любит, когда все, как он сказал… Феедя… Он улыбается. Вытирает рот. Устало потягивается. Он снимает куртку. Она летит на пол. Потом он, держась за стенку, опускается перед Дэном на колени. - Даже сраный Букер тебя вертел на хуях… На самом деле, нет никакой армии, генерал. Ты не знаешь, стоит ли спорить, но ни один из них не смотрит на тебя, она смотрит на Дэна – снизу вверх, она сидит у его ног, и ее ладонь невесомо ложится ему на бедро. Дэн отходит, но она крепко цепляется за штанину. Второй рукой, целомудренно, утешительно гладит его по колену. - Я все равно уйду отсюда. Как только захочу. Ее улыбка – тихая, неловкая улыбка, насквозь лживое сочувствие в веселых голубых глазах. Она кивает Дэну – он кивает в ответ, договорились, милая, конечно, без проблем, - его пальцы погружаются ей в волосы, мягкие, легкие, тебе кажется, что ты теряешь что-то, безвозвратно, она ластится к его руке, а потом он за волосы вздергивает ее вверх, и когда он бьет ее по щеке, на поверхности – ни злости, ни досады, Дэн как будто делает привычную, неприятную работу, он бьет ее еще раз, и еще раз, она даже не заслоняется, не отворачивается, влажный выдох, полу-всхлип, наружу из груди – пронзительный, но в нем нет протеста, у нее щека краснеет, ты не лез, когда они дрались, но влетаешь межу ними теперь – до того, как придумаешь, что сказать, - потому что нельзя… нельзя бить девушку по щекам, как бы она себя не вела. И больше Денис не простит тебя.