С девятиэтажной сцены

Летом после первого сезона ездили в Ольгино. Много пили. Начали до электрички. На базе отдыха Дома Актера пугали своей хуйней интеллигентных пенсионеров. Потом зашел мужик занять бутылку. В большой комнате, в отдельном домике, галдели до утра. Утром хотели пойти купаться, долго рассуждали о том, как это будет классно, придумали завтрак, и сбор земляники, и как бы метнуться в магаз за сгущенкой и в деревню за творогом, и все понимали, что завтра до вечера никто не встанет на самом деле, но упоенно подбрасывали слова в трескучий рыжий костер фантазии: об идеальном утре. Фантом из детства, дедушкина дача. Летние дни в тихом сиянии праздника. Велосипедная цепь. Сок от травы пачкает руки. Лужи в колеях. Искрится озеро впереди. Вы снова были детьми. Доверчиво, поспешно делились секретами, маленькими сокровищами вашей памяти, кусочками мяса, что посочнее. Любили друг друга. Экзальтированно – интересное слово, в нем спрятано женское имя. Экзальтированно, неосмотрительно, без всякой меры любили. Слава той ночью ушел спать к Денису, забрался на узкую койку, обнимал за пояс, скрючился в три погибели и повторял, когда Денис (пьяный в жопу), напоминал, что пора спать, Славка, ну давай вали, - - Ушел, ушел. Уже пошел. Ты боялся, что он замерзнет, но не нашел одеяла, чтобы ему отдать. Ездили в Ольгино снова, только ты и он. Осенью, почти через год. Филиала уже не было. Проекта еще не было. Дену верили, ты тоже верил – в основном – но почему-то казалось, что не верит Слава, хотя он много говорил хорошего и поддерживал, как никого не поддерживал обычно. Славе неловко было говорить хорошие вещи. Хорошие вещи не нужно говорить, они говорят сами за себя. Ты понял это – и гордился, что понял, и надеялся, что он похвалит тебя: за то, что ты ничего хорошего больше от него не ждешь. Он позвал тебя сам. Позвонил, разбудил тебя, был шестой час, на улице темнело. Он сказал тебе: - Букер. Как будто было что-то очень веселое, очень особенное в твоем имени. Что-то, что наводит его на мысли. Искрится озеро. Вертятся колеса. Педали мотают цепь. - Поехали жрать икру. - Вот прямо жрать? - И наебениваться, как твари, еще. А это Димина фраза. «Как суки» и «как твари» - две разных стадии опьянения. Вторая хардкорнее. Сняли номер. Икра из Хабаровска. Дешевый коньяк. Немели губы, ветер рвал с веток пожелтевшие листья, холодом тянуло от окна, а потом Слава сказал: - Раздень меня. Сидел в кресле, и не раздвинул – чуть приподнял колени, позвал тебя. В общем, не важно, сколько вы выпили: были достаточно трезвы, чтоб это все еще были вы. Чистые простыни. Большая кровать, для пары. Никто ничего не заподозрил, конечно, только сказали, что есть с двумя раздельными, но с двумя раздельными было дороже, и девушка за стойкой сделала лицо, когда Слава ответил: да нам и так сойдет. Нищеброды ебаные. Ольгино – место с претензией, то ли на культурный багаж, то ли даже на хипстерство. Слава сказал – оно проскальзывает, оно таится, в журнале для отзывов и в креслах на террасе. Слава тянул тебя за руку, вверх по лестнице. А потом целовал в темноте вашей комнаты. И когда вы наконец были в постели – после того, как ели ложками икру, охлажденную на окошке, после того, как ты расстегивал по пуговке его рубашку, стоя на коленях у кресла, - Слава уложил тебя на спину, и сел к тебе на бедра, и в первый раз вы занимались любовью. С ним, не с Соней. И ты смотрел на него, ни на секунду не позволяя себе отвести взгляд. Даже моргать было жаль. Маленькие сокровища твоей памяти. Его длинное, гладкое тело, отражение его спины в оконном стекле. Его опущенные веки и настойчивые, упрямые движения. Кончиками пальцев он касался твоих запястий, и ты не смел прикоснуться к нему. Оглушительное, неумолимое давление. И как туго, как яростно он обхватывал твой член, всем собой. Разомкнулись его припухшие губы. И он откинул голову назад. Никто и никогда не был красивее, чем Слава той ночью, с тобой в одной кровати. Ты не нашел его рядом, когда проснулся, но еще не успела остыть простыня. Ты взял сигареты, чтоб было, чем оправдаться в случае чего за свой смешной порыв, и вышел на улицу, искать его. Не нашел. Обогнул здание. У тебя зубы стучали, ты был в толстовке, натянул капюшон. А потом ты взглядом поймал его спину. Слава, пошатываясь, босяком, вошел в перекопанную лужайку. Намокшая, колодная земля чавкала у него под ногами, и ветер задирал рубашку, но он как будто не замечал. Год спустя, вернувшись из Москвы, ты записываешь парт на сайфере, три дня бухаешь и шляешься, хочешь проспаться, но через пять часов вскакиваешь, и вот ты сидишь у него на ступеньках, в руках – баклашка дешевого портвейна, а прикид ты выбирал часа четыре, но на тебя Слава не смотрит. Проходит мимо. Ты встаешь, когда он вынимает ключи. - Букер, тебе хули надо? Слава заебанный, рюкзак за спиной, рабочий день у него – десятичасовой, он не хочет тебя видеть, он хочет подолбить, подбухнуть, подрочить и заснуть, но за этим ты и пришел. Показываешь бутылку. - Здесь тебе не военно-полевой бордель – по поебке за литр. Ты б еще, нахуй, три семерки припер… Но он пускает в квартиру. Витя сказал бы, тут хуже борделя. Не говорит – ну как бы, как бы, - но всем все ясно. Вите Слава не нравится. То ли потому, что Витя его не знает, то ли потому, что Вите нравишься ты. От этой мысли – волна теплой гордости, но она быстро сходит на нет, потому что тебя Витя тоже знает плохо. Слава идет кормить Коху. Это значит, что за вечер он не отвечает: когда он рассчитывает лечь спать в адеквате, он кормит ее перед сном. Слава мутит водный, только-только скинув куртку. Он включает телик и укладывается на спину. То ли злится на тебя, то ли просто устал, то ли злится на тебя – потому что устал, и хорошо бы на кого-нибудь слить дерьмо. Ты садишься рядом. Делаешь глоток. Передаешь бутылку. - Чашку достань. Не хочу твои слюни глотать. По дороге с кухни снимаешь и вешаешь на стул пиджак. Две серии Академии Монстров проходят, прежде чем он спрашивает: - Букер. У тебя ж великая любовь. С хуя ли ты приперся? И это, в общем-то, вопрос на миллион. Окна занавешены, настольная лампочка выставлена за штору. Яркость у телика приглушена. Глаза у Славы болят, он часто чихает, вытирает о простыню кровавые сопли. Его темные влажные губы медленно, сладко размыкаются, когда он выдыхает после тяжки, и дым плывет в воздухе. Слава запрокидывает голову, когда ты целуешь его, он привычно, по отработанной, кладет ладонь тебе на затылок, кладет твою – себе на ширинку. Через минуту, когда его член твердеет, когда ты прижимаешься стояком к его бедру, и его грудь на вдохе скользит по твоей, он ворчит: - Вправо подвинься, экран не видно же. Ты думаешь: а что, если уйдешь сейчас? Неаккуратно, дядь: приперся, так держись. Но все-таки? Он разозлится сильней? Он заметит вообще? Слава расстегивает тебе джинсы. Его ладонь в трусах – влажная и теплая. Смотрит мультики с таким видом, будто слушает лекцию по квантовой механике. Дрочит тебе, сильно сжимает, ускоряется, чтоб тебя унесло. Телефон звонит. Разухабистая, панкушная гитара. Мотив знакомый. Узнать не успеваешь, он через тебя к рюкзаку тянется, отвечает: - Да. Не, не занят. Слава улыбается. Глаза его синие. А синяки вокруг – цвета спитых чайных пакетиков. Он ерошит волосы, другой рукой. Тебя не отпускает. Генин голос из динамика. Взглядами встречаетесь. Слава ноги раздвигает. Ты язычок его молнии тянешь. Медленно. Он с тебя глаз не сводит теперь. - А что он сказал? Не, это хуйня. Ну ты чего? Он смеется, растрогано. - Ну глупый Гена – нет. Всему веришь. Нет, конечно. А дело все в том, что мы примыкаем, короче, к Версусу, чтобы разложить его изнутри. Вот так вот вцепились ему в задницу насиженную - Слава приподнимает бедра, чтобы ты мог стянуть ему штаны до колен. - …и рвем, рвем зубами. Все СловоСпб на Фрешблад ушло. Которое не в основу. Пока не изничтожим начисто, никто ничего больше не будет открывать, все. Развелось, понимаешь ли, площадок в городе. Слава тебе в руку толкается размеренно, у него кожа на бедре мягкая, пах подбритый, щетина отросла чуть-чуть и тоже помягче стала, у тебя слюна под языком копится, его запах бьет в ноздри. - Нет. Нет, ты понял все не так, каждый раз это с тобой происходит, я замечаю, Гена. Зачем нам кушать РБЛ, когда у них есть Пиэм? Он и их скушает, и свет скушает, и оператора, и Забэ, и не подавится даже. Его даже на Версус не пустили. Но тут-то мы отвлекли их Пиэмом и проникли прямо – Слава замирает. Отталкивает тебя. Его голос – глухой и пасмурный, вот-вот вода потечет с серого неба: - Ну конечно ничего мы не продали. О чем ты. Зачем, Ген? Ну вот сейчас сказал. Это Гена, видимо, про пилот для ТНТ спрашивает. Ты снимался (потому, что Слава за тебя попросил: Денис так и сказал тебе, на случай, если ты вдруг не в курсе). Ты не знаешь, что там было дальше. Ни Ден, ни Слава говорить об этом не хотят, и хорошим тоном вроде как считается не доебывать. А Гена может положить на ваш хороший тон. - Мать свою пожалей, что тебя родила – Или нет? - …блядь, ну вот видишь. И я не хотел. Я тоже. Или да. - Ну вот так вот. Я не знаю. Он не разговаривает со мной. Слава сидит на коленях, в трусах спущенных, штаны сбились у щиколоток, а спина сгорблена скорбно, покатое надгробье накренившееся. - Ты думаешь так? Нет, подожди, серьезно? Конечно. Улыбается уголком губ. У тебя стояк, трусы смазкой испачканы, руки тоже, не кладешь ему ладонь на плечо – поэтому, а еще потому, что он пошлет тебя. Он двумя руками сжал телефон и свел плечи, потерянный ребенок замерзший, ты остатки портвешка допиваешь из чашки. И пробуешь языком дотянуться до дна, чтоб слизнуть последние капли. - А я люблю тебя. Да? Как рубильник переключили, щебечет беззаботно: - А вот между прочим прилетай – ты прилетай, ты не рассказывай. Рассказывать, знаешь ли, каждый может, рассказывать и я могу, - я, знаешь, сколько всего могу рассказывать? Ну вот то-то же. И обратно: - Ты выпил что там нужно же? Не сиди, как в прошлый раз. Я тоже скоро лягу. Доброй. Он кладет трубку – оглядывается рассеянно, как будто только что проснулся, как будто был не здесь только что, - и видит тебя. - Ну поворачивайся уже и жопу подставляй тогда. Раз больше не с кем поебаться. Ты чувствуешь привычный вес сладкой жалости к себе, и все, что у вас происходит сейчас, было уже сто раз и никогда не будет иначе. Ты просто не тот, для кого он будет стараться, и за два года он ни разу не приходил спать с тобой в обнимку, и если ты вдруг решишь с ним «не разговаривать», ему будет отчетливо похую, ты не задаешь здесь хороший тон, и не нужно бояться тебя обидеть, но пока Рикки в Москве, а генерал в гневе, и ты сойдешь, почему нет, когда Слава читает «Давай вызовем блядей, а то скучаю по жене», ты не бомбишь, ты бэчишь, и если ты будешь хорошо себя вести, он, скорей всего, не прогонит, он, может, даже не пнет, но – - Зря я пришел, дядь. Стояк спал, но не до конца. Застегнуться трудно. - Бля, Букер, хорош мозги ебать – - Гене перезвони, в трубку подрочишь. Едва успеваешь спустить ноги с кровати, когда он берет за плечи. Давит сверху. Он на самом деле не сильнее, но ты не двигаешься с места. - Федя. Ну не обижайся. Ну что? Он обхватывает тебя поперек груди и сжимает так, что тебе трудно вдохнуть. - Бедный Букер. Никому-никому не нужен, да? Его ладонь на твоем бедре. У тебя на яйцах. У тебя в штанах. - Слав… - Бедный-бедный Букер. Он проводит языком по твоей шее, длинно, мокро. Тянешься за спину, чтоб его касаться. Чтобы не так беспомощно. - Давай пожалею. А то совсем замучался с хуя на хуй скакать… - Слав - Но он укладывает тебя назад, он целует тебя в губы, затыкает тебе рот. Садится к тебе на бедра и трется задом о твой пах. - Все, остается Федечка? Остается, куда Федечка денется. Ну не дуйся. Что такое? Надо уйти, надо по-прежнему, но твоя мгновенно вспыхнувшая решимость так же мгновенно гаснет, потому что вы не закончили, совсем, вы не договорили, тебе не хватит (хороший панч), ты не можешь оторваться, что-то за всем этим есть другое, что-то, до чего добраться необходимо, а еще тебе очень хочется трахаться и очень хочется, чтобы все кончилось – если закончится – иначе, и если ты не ушел за эти два года, кто поверит, что уйдешь сейчас. Ты сжимаешь его за волосы и целуешь его в ответ, и он слезает, чтоб ты мог перевернуться. Ложишься по-нормальному. Подушка пахнет им, сильно, давно не менял наволочку. Приподнимаешь задницу. Сдвигаешь джинсы вместе с трусами. Он помогает. А потом ты слышишь: - Федя. И он пока не смеется, но едва-едва держится. - Это что вообще? И ты теряешься, воздух слегка холодит твои голые ягодицы, ты лежишь перед ним с голой жопой и, по инерции, трешься стояком об матрас, а Слава ржет в голос, захлебываясь, потому что у тебя на ягодицах – Витины отметины от ремня, и ты трахался с одним, трахался с другим, недавно по пьяни после афтепати малость намочил штаны, засыпал на улице, блевал в стакан с недопитым джимом, кончал в рот незнакомым телкам под тридцок и малолеткам в гримерках, и очень давно не чувствовал себя пристыженным, но в эту секунду – чувство, как будто тебе снова двенадцать и мама застала за дрочкой, натягиваешь штаны тут же, переворачиваешься, лицо горит, горит шея, слов не подобрать, Слава сидит, привалившись к стене, ржет и качает головой, пробует отдышаться и ржет снова – - Сука, это пиздец как смешно… Бу-бу-Букер. Сука, как же охуенно… бля, короче… а вы как? Ну, типа, он тебя такой берет через коленку?.. «Я плохо себя вел, накажи меня», вот эта вся хуйня, да?… Про двухметрового лося? И – не-не-не, короче! СД такой – ебло в поту короче жирное, одышка ебашит… по-другому не встает что ли, да? А ты зовешь его папочкой? Или типа как? Короче такой – все, пизда тебе, Букер! Нет, нет, дядь Вить, я буду хорошим мальчиком и заслужу твой хуй! Сука… Слава смеется, а у тебя перехватывает горло, и в носу щиплет, словно сейчас разревешься, как девочка. Так один раз всего было, на самом деле. Когда свой парт ему показывал. 2014. И как они ржали пьяно, а Ден табачным дымом поперхнулся и закашлялся. - Он перерывчик типа берет отдохнуть, когда ремнем машет? А то старенький стал. А ботинки ты ему не вылизывал, нет? Какая же хуйня всратая, какая блядь веселая хуйня... такая жалкая… - Нет. У тебя немножко дрожит голос. Это от злости. Живот напрягся, в голове пусто, прямо как перед первыми выходами в круг. Но Витя не жалкий. И не смешной. И ничего ценнее – того, что было между вами, - у тебя пока нет. Это смешно и жалко взаправду, вот только Витя его смех не заслужил. - А у тебя есть костюмчик латексный? Или – бля, хуй знает… Букер – японская школьница… такой, короче, в юбке, и выковыриваешь хуй СД из складочек под пузом… Твои наивные строчки, «нелепые телодвижения». Твоя смешная хуйня. Кто защитит их, кроме тебя? Когда в этот раз встаешь, он не держит. Не останавливает, когда выходишь из комнаты. Не догоняет, пока не наденешь кроссовки. Выходит лениво, не торопясь, чтобы закрыть за тобой. И ждать не надо было. Но очень хочется ему сказать: - Все не так было. - Да неужели? У Славы лицо вообще не доброе, и больше он не смеется, улыбка едва-едва держится на губах, но она брезгливая и вялая, а тебя корежит, но он не в первый и не в десятый раз так смотрит на тебя. - Да неужели, Слав. - А как, Федечка? - По-настоящему. Сказать хочешь «по-человечески», но это слишком честно, чтоб отдавать ему. - Ты б попробовал. Ну, вдруг найдешь, с кем. Когда он толкает в грудь, не ждешь и теряешь равновесие. Спиной налетаешь на дверь. - По-настоящему хочешь? Он бьет тебя по щеке не сильно, не больно почти. - Прекрати. - Почему? На здоровье кушай. Бьет второй раз. - Не нравится? А что так? - Потому что ты свинья, Слав. И это слова Рики, но Рики сгодится, раз тебя не хватит, чтобы его задеть. Все как в декабре, у Андрюхи на хате, только ты теперь не сдашь назад, а он втопил двойную. Ловишь его за руку. И прилетает в ухо с другой стороны. Когда бьешь его в ответ, получается не очень. От мысли, что просто не можешь ему вломить толком – это же Слава, как же так можно, - смесь жалости к себе и злости на него, но эта злость не обращается в оружие, она не защищает, тебя складывает пополам, когда получаешь в живот, и почему-то вспоминаешь лицо Дениса, его удивленные, странно доверчивые глаза и тихое: - Очень больно. После того, как его потоптали чеченцы и он баюкал отбитое брюхо, обняв двумя руками, возле Семнашки, десяти разным людям сказал: «все в порядке», но не мог ни встать, ни перестать качаться. - Слава – Вот и выяснили, опытным путем: на самом деле, ты и тут не прав. На самом деле, он сильнее тебя. И привычка пиздиться есть. Он очень смешно выглядел (Слава тоже смешно выглядит, так бывает, но ему прощают почему-то), когда в вашу первую встречу рассказывал, мол, тебе разъебут тыкву в Дыбенко. Не верилось даже, что он знает, как правильно сжать пальцы в кулак. Но он знает. А ты на полу валяешься, пол грязный, он не останавливается, и это потом ты будешь радоваться, что вы были в квартире и он был без обуви, а пока хватаешь его за ноги, он попадает по лицу, и у тебя из глаз слезы, из носа – кровища, разбитые губы – - Хватит! Ну хватит! - Чо, уже кончила, сука тупая? Не кончила? А что случилось? Все, как заказывали. - Слава! - Добавить? - Не надо… Он садится рядом на корточки. Щупает тебя через джинсы. - Слава… - Ебало заткни. - Слав, пожалуйста… - Не работает. Ай-ай-айушки. Чо я делаю не так? Букер? И надо промолчать, надо что-то другое сказать, но: - Все. Он сильно давит ладонью на лицо, и зажмуриваешься, чтобы пальцами не попал в глаз. Кровь размазывает. - Чо, у СД лучше получается? - Больно… - Все для тебя, Федос, хули. А когда он пиздит, ты так же хнычешь, типа такие игры ролевые? - Остановись. - А потом еще поигрульки, типа ты няшка милая, и надо тебя от злых дядь спасать. А потом типа любовка сладенькая. А что ко мне на хуй приземлился – так ты просто поскользнулся и упал, бедняжечка. Перед глазами плывет. От обиды никак не прекратишь плакать. Видишь его плохо. Смаргиваешь слезы. И когда картинка становится четче, замечаешь, как внимательно он на тебя смотрит. - А как же «спасибо, господин» и вот это вот все? Я тут стараюсь, потею с тобой. Он говорит как будто между делом, как будто это совсем не то, что он хочет сказать тебе, а взгляд настолько пустой, трезвый, несмотря на портвейн и шмаль, что не поворачивается язык спросить, за что он так с тобой. Ответ тебе не понравится. - Я жду, хули. Букер. Я полчаса вожусь с твоей больной хуйней, что мне за это будет? И ты цепляешься за его штанину раньше, чем он успевает встать, но тебя трясет, а изо рта никак не вытолкнуть нужные слова. - Спа-си… спасибо. Он плюет тебе в лицо, прежде чем встать. И когда открывает дверь, створка бьет тебя по спине. - Вали нахуй отсюда. Сил подняться нет, но когда он пинает – ты ползешь. Дверь хлопает раньше, чем доберешься до лифта.