С девятиэтажной сцены

- Я не слушал. Сказал Денис в марте, когда ты спросил его про Hurt. За три месяца, пока его не было, ты вроде даже успел забыть, чем и как он тебя заебал. Соскучился. На сайфере 140 честно, от сердца кричал: «У Чейни свет, а не у Чейни тьма!». Зачем-то. Слава фейспалмил, когда посмотрел: - Ну такая. Жополизская хуйня, примитивненькая. Нет? Нет. Да. А разве не за этим он тебя позвал на сайфер? Он разве не этого ждал? Лояльность вознаграждается. Своевременное поощрение формирует лояльность более мощную. Круг замыкается. Денис говорил об этом в мае пятнадцатого года, горячо и упрямо, а потом спрашивал, как, сука, до этой простой взаимовыгодной схемы не допрут в Красе и какой лояльности они тогда ждут? Он кинул тогда зажигалку, а она попала в стекло и побежала трещина. Какой лояльности Денис со Славой ждали от тебя? - Послушаешь? Если включу сейчас? Твой альбом. - Давай потом как-нибудь. Я чо-то всю неделю в запаре. Сидели у Эдика, ребята тусили в комнате, в кухне было тесно, там сделали курилку. Шел холод из открытой форточки. «С чего ты в запаре, ты же –» - Ты ж нихуя ничем не занят щас, дядь. Проекту пизда. Первый честный взгляд в ответ, нечитаемый. А потом он по-стариковски медленно нагнулся за проводом от колонки. Протянул тебе. Ты воткнул в мобильник. И не успело доиграть интро, ты услышал Славу. - Нет! Ну нет! Ну нахуя? Бля! Слава повис в дверях, веселый и пьяный. Жаловался недавно, что время утекает (жаловался не тебе, Замаю, с тобой давно не говорил по душам). Ты вздрогнул, услышав его голос, но не стал пересаживаться так, чтоб не сидеть к нему спиной. Той ночью он выглядел, словно его молодость по-прежнему при нем. До усрачки боялся с ней расстаться. Это должно было утешать, у тебя запас был больше, ты был – хоть в этом - лучше. Не утешало, но все чаще думал: поэтому Слава и не любит твои тексты. - Выруби эту хуйню – Дэнчик, блядь, ты чо, говноеда в себе обрел? Ну в пизду! Голос Зимина, смех Марины. Псай что-то сказал из коридора и Слава отвлекся. Покурить размутили? Денис со Славой все еще не разговаривал, но Слава делал вид, что не замечает. Как и все остальное, это был не повод портить тусу, хотя ты на Дениса немного злился: у тебя было больше поводов, чтобы послать Славу нахуй, но его это слабо заботило, а от тебя не так, чтоб ожидалось. Не так, чтоб тебе разрешали. Денис внимательно смотрел на твой бэушный айфон, потом переключил трек, и секунд через десять переключил еще раз. - Там до конца так будет, да? Очень что-то хотелось сказать, но ты стоял растерянный и без языка, обоссанный сверху до низу. - Я три месяца его писал, дядь. А Денис посмотрел на тебя как будто облегченно, даже по-доброму. И выдал: - Ну если торопился, то конечно, понятно все. И тебя уже не хватило – ни на то, чтобы поспорить, ни на то, чтоб согласиться, а из колонки шел твой голос: - Стейдж-дайв. Стейдж-дайв С девятиэтажной сцены Стейдж-дайв. Стейдж-дайв С девятиэтажной сцены – И если Денис был прав – ну допустим, был прав, - откуда взялись через месяц под сценой пятьдесят человек, знавших твой трек наизусть? Жизнь стала убийственно быстрой. В апреле Витя вроде срался со Степой, Слава Степу макал в говно, Ваня скакал на бэках. Гадливое было чувство. Не потому, что не вмешался, Степа взрослый, сам сплясал, не твое дело, но – Не уходила мысль, что на самом деле ты просто радуешься: в этот раз окунают не тебя. На Haze в Москве ты приехал сразу с поезда, обнял Витю на входе в клуб. Потом обнял на балконе. Халявная выпивка, камень в кармане, Вараб и Волки, Свастони предложил дорожку. Только тогда ты заметил, что Вити нет рядом, и впервые с зимы (с тех пор, как Слава топтал тебя ногами) он запросто на тусовке оставил тебя одного. Ты растрогался и поэтому отказался, хотя дернуть очень хотелось. Нельзя было обманывать его, нельзя было его расстраивать. И не важно, что март вы провели порознь, и не важно, что тусовок вообще без него (иногда со Славой) за март набралось немало. Мози – со всеми ее треками про стафф и интервью про закладки, - отказалась шайбить, смутилась, по-детски соврала, что простужена, будет сильно кашлять, болит горло, еще черти что. Ты смотрел на ее мягкие пухлые щеки, она озабоченно хмурилась, ты обнимал ее, накидался в ноль перед выходом (в конце месяца предстояло выйти со Славой на тысячный зал, в соседнем клубе, а тут Блейз едва-едва собрал полтинник, и не факт, что эти люди пришли к тебе). Вышел, догонялся пивком. Дал первый трек. И оказалось, что нет – к тебе, факт. Народ качал, нахлестывал на сцену, к тебе тянули руки, и чувство было то же, что от предложения Свастони. Внутри вспыхнула яркая, пугающая в своей силе потребность. Дух захватывало. Да, маленький концерт. Да, пятьдесят человек. Да, Haze на десять участников, хуй соберешь сольник, и хуй бы тебя узнавали, будь ты не в антихайпе, но сметающая, неизмеримая мощь события ощущалась так, как будто это твой Олимпийский. Спустился в толпу, и тебя не отпускали горячие руки, пока читал. Девушка перед тобой. Красивая накрашенная девушка в прозрачной голубой блузке. Она пришла, чтобы тебя увидеть, чтобы понравиться тебе. Бит в ушах. Ладони скользкие от пота, скользкий майк. Пульсация в кончиках пальцев. Лицо было мокрое. Показалось, на секунду, что вот-вот сорвешься, когда они подпевали, стоя вокруг тебя. Они продолжили, хотя ты замолчал, перехватило дыхание. Не получалось вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким особенным, таким живым. Красивым. Талантливым. Бессмертным. Когда настолько верил в последний раз – когда хоть сколько-нибудь верил – что ты чего-то стоишь, что тебя есть, за что любить. Ушел пустым и выжатым, с трудом слушались ноги, когда поднимался обратно на балкон, гудели бедра, чуть не оступился наверху. Витя встал навстречу, подхватил за пояс. Витя сказал, что тебе хватит – с улыбкой, почти в шутку, - но ты налил еще. А потом ты смотрел на него, на его большие губы и задранный кончик крупного носа (как у Славы – но совсем не как у Славы), трогал рыжую щетину и мягкие брови, его веки, когда он прикрыл глаза. - Все, Букер не с нами. - А чо, кто-то марочки приноcил? Я марочки пропустил? А чо не сказал никто? Витин глубокий, тяжелый голос: - Федя. Гулкое эхо в твоей груди. И ты позвал: - Поехали со мной. Витя стебался, когда ты тащил его на улицу: - Какой поехали? Федор? Федор! Ты у меня живешь. Стопэ! Стопэ. Не попадал по клавишам, когда искал сайт гостиницы и пытался забронировать номер. Язык не ворочался толком. И как было объяснить Вите, что ты понял жизнь и увидел солнце новой эры, ты - не просто ты сегодня, ты рок-звезда из отеля Калифорния, и заберешь его с собой? Примерно так и пришлось объяснять, когда оказалось, что номер в Four Seasons стоит тридцать штук, а за гиг тебе Вараб заплатит десятку, и то не сейчас, а когда сделает обнал. Он вернулся в клуб. Тебя за ним не пускал охранник: - Я артист! - Вы не зайдете. Не-не-не, не зайдете, молодой человек, разворачивайтесь назад. Ты лез в драку, Витя оттаскивал за плечи. Ты звонил Замаю, но он не взял трубку. Просил аванс у Чейни (Денис ответил, раздраженный севший голос – из мира, несовместимого с Отелем Калифорния). - Пьяный, что ли? - Сла – дядь. Слава ж как бы – ну – из кассы забирал десятку, я же в курсе, типа. Денис сказал: - Ебать беседа. И дропнул раньше, чем Витя забрал у тебя трубку. Ты сел на асфальт, колупал ногтем лед на луже, и когда Витя за шиворот потянул тебя на ноги: - Ну все, вставай, горе луковое. Федор Букер. Ну? Оттанцевал. Ты обнял его за ноги и не дал себя поднять. - Ну что, в чем дело? Мимо прочипиздил Вараб. - Он все, уже успокоился? - Ты похож на маленькую шавку. - А. - С суетливой жопой. Витя заржал. Вараб тщательно взвесил предъяву и двинул на метро. Ты расправил четыре сотки и начал считать мелочь. Нашел в кармане шекель – выпросил у Умнова, после его поездки в Израиль, хотел повесить на шею. Тридцатка все как-то не набиралась. - Прости… - Федь, замерзнешь, вставай, домой пошли. - Поро-сти… я. Старался. Витя сел перед тобой на корточки. - Федь? Ты забрал обратно свой мобильник и показал ему номер. - Потрясающе. И зачем? - Потому что я рок-стар, дядь. Потом тебя вырвало. А потом Витя погрузил тебя в такси, ты отрубился, он кое-как растолкал тебя на месте, ты слюны напускал ему на колени, вышли, уже готов был к запаху подъезда, очень хотелось прислониться к стенке лифта, но запаха не было, лифт был другой, глаза слипались, освещенный холл, тихий механический шелест в кабине, электронный писк, запах уборки, чистые простыни, ты проспал шестнадцать часов, а когда проснулся – Витя стоял у окна, в трусах и в футболке, и спрашивал Дуню по телефону, как там «девочки», обещал проставиться, съезжал с темы насчет тренировки. Потом сказал: - Ну дела есть. Да так уж. Ну что уж. Было смешно. Витя сделал строгое лицо, чтобы ты не попездывал, пока на том конце тебя слышно. Ты дождался, пока он повесит трубку. Сел в постели. - Охуенное чувство, да? Когда вот такая свежая постель. Вот пиздато же. Причем дома так не бывает, даже если прям щас постирал все. Витя улыбнулся. Ты решил, дальше тянуть некуда. - Тебе в итоге за весь банкет платить пришлось, да? Витя помедлил – слова подбирал. Стало очень стыдно. Сел к тебе. - Отдашь. В плане гордости стало как-то попроще. В плане ближайшего будущего стало очень тоскливо, потому что и так до апреля предстояло питаться дошиком, если ты не дозрел торговать жопой или барыжить феном. Еще где-то маячил вариант подвязать бухать и маленько сэкономить, но это был совсем самообман. - Сколько? - Четыре с лишним получилось, за две ночи. А жизнь-то задалась: осталось вырубить пивка. Потянул Витю за рукав, он легко толкнул тебя в грудь. - Зубы чистить иди, алкоголик. Обнял его, поцеловал в шею, прежде чем встать. В душ, конечно, тоже надо было. Ночью Витя тебя раздел, сложил шмотки на кресло. Джинсы были все в грязи, руки в ней же, от тела воняло, как будто тебя обоссали все кошки рэперов разом. В зеркале в ванной увидел, что слиплись патлы, прыщ вылез на подбородке. Заебательно. Какая же маленькая в гостинице была паста. Во-первых, заинстаграмил. Во-вторых, захотел усыновить. Ты снял трусы и встал под воду. А потом вышел обратно из кабинки. Голый, мокрый высунулся из ванной. Вода на теле быстро остывала, тебя морозило. Витя одевался, не успел застегнуть джинсы, так и замер, держа их руками. - Не хочешь со мной? Он растерялся. Не очень понял, наверное, что дальше делать. Снимать штаны? Застегивать? Так идти? Не идти? Ты вдруг увидел вас со стороны – чужими, не прощающими глазами. Свое прыщавое ебло, подросшее пузо, Витины круглые глаза, твой член, подсжавшийся от холода, всю вашу «суетливую нелепость» (это чьи слова? Дениса?). Тот, кто на вас смотрел, не находил, что можно было полюбить в вас. Но тебе не надо было искать. И не за что было оправдываться. Ты ничего не попытался бы исправить в вас: если бы выпал шанс. Ждал, когда это чувство обманет, рассеется. Но оно наполняло тебя целиком. И чужой голос заткнулся. Витя спустил джинсы, и ты пошел под душ, чтоб не смущать его сильнее, пока он раздевался. Потом он встал к тебе в кабинку. И голова шла кругом, когда ты смотрел на его большое тело. Круглые плечи, круглый живот, меньше, чем зимой, но тебе было без разницы. Его мягкий запах и мягкие ровные линии. Опустил ладонь и коснулся рыжих волос на его животе. Душ шумел. Он смотрел на тебя с покорным детским доверием. Витя почти такое же лицо делал в камеру, шутки ради, с преувеличением, но здесь не было преувеличения, не было шутки, ты хотел поцеловать его, он тоже подался вперед, и вы столкнулись лбами. Витин большой палец – в уголке твоих губ: - Бороду утри. Звезда большого секса. Он смыл пасту и продолжал трогать твой рот. Вроде бы хотел остановиться, но все никак не мог. Ты поймал зубами его палец и погладил языком. Его член твердел в твоей ладони. В душе трахаться было тесно и неудобно. «Солдатиком» тоже не получилось, у тебя скользили и подкашивались ноги. Гель для душа пенился, его кожа под твоими ладонями пролетала так быстро, не ухватиться. Он держал тебя в руке, и было так тепло, спокойно и хорошо, что ты даже не рвался кончить. Его грудь. Родинки у него на спине. Его крепкие ноги и нежная, широкая шея. Он резко втянул воздух, когда ты укусил его. - Федор. И сжал сильнее тебя за загривок, но не отодвинулся, и ты не извинился. Хотелось на него смотреть, везде. Хотелось трогать. Не хватало этого, когда занимались сексом. Ты быстро загорался и становилось ни до чего, Вите не нравилось, когда пялился, он вообще любил под одеялом. Ты гладил его по бедру. Струя из душа била по макушке. Разморило. Даже стали слипаться глаза, хотя с чего бы – только же встали. Он медленно водил кулаком тебе по всей длине. Ты кончил раньше него, как всегда почти. Сперма утекла в слив. Вытирались по очереди одним полотенцем, хотя стопка лежала на виду. Витя тоже разомлел от горячей воды. Голым рухнул на кровать. Ты лежал рядом на прохладной простыне. Слушал, как он дышит. Его теплый чистый запах заполнял ноздри. В голове было легко. Провел по его спине. Потом поцеловал, у шеи. Поцеловал плечо. Его ровные, плотные бока под твоими ладонями. Едва-едва солоноватый вкус. Легкие волоски на пояснице. Большие, тоже округлые ягодицы. Витя маленько иначе все видел, Витя говорил, что отрастил на стримах жирную жопу весом с ядро. Его это почему-то волновало. Задевало сильно, когда стебали его вес. Ты даже вспоминал в такие моменты Гену и как Слава нервно захлебывался воздухом, рассказывая (не тебе, при тебе), что он смолол хуйни и снова Геночку обидел. Пьяная ночь у Славы дома, мутная оторопь в его глазах, внезапная пауза посреди совсем другого пустого разговора и Славина фраза в никуда. - Он не разрешил снять футболку. Когда Слава был трезвый, Рики с тобой он, конечно, не обсуждал. Ебать как Гена важен был, ебать как серьезно Слава к нему относился (под настроение). Трахаться вам это не мешало, естественно. - Букер. За Витиной улыбкой было смущение, которые ты не сразу научился замечать. Витя поерзал на кровати. Его голос в одну секунду вымел весь сор у тебя из башки. Ты растер его бедра ладонями, сильно и резко. Потом провел языком ему по пояснице, тут и там легонько всасывал кожу. У Вити не было ямочек. Опять вспомнился Слава, с бесконечным дрочем на ебаные ямочки. У тебя их тоже не было. Обосраться нам всем теперь. - Федя… Витин ослабший, такой уязвимый, такой настоящий голос. Ему стало тяжело дышать. Ты провел языком у него между ягодиц, он вздрогнул, задохнулся. - Прекрати. Голос сел. Ты осторожно гладил его под коленями и потом раздвинул ему ноги. - Все хорошо. Долго целовал, лизал, прикусывал. Витя вспотел. Ты кончиками пальцев массировал ему сфинктер. Он старался не шевелиться, ты наощупь чувствовал, как напряглось, затвердело все его тело. - Подушку дай. Ты старался быть решительней, за вас двоих, но быстро почувствовал, что стараться не надо. Осознал внезапно, что вот тут – у тебя гораздо больше опыта. И ты действительно лучше знаешь, что делать. Ну надо же. Разминал ему плечи. Закаменевшую спину. Он неловко привстал на колени, чтобы можно было подсунуть подушку. Ты влез между его ног и взял в рот его мошонку. Обсасывал. Она во рту толком помещалась. Капала слюна. Витя тихо, низко застонал. Потерся о подушку. Ты помог ему рукой. Вылизывал горячую кожу, раздвинув его ягодицы. Волосок застрял между резцами. У Вити подрагивали ноги. Обвел языком его анус. Оттянул большими пальцами вниз, у края, чтобы раскрыть. Лизал внутри, старался, чтобы было побольше слюны. Потом протолкнул язык поглубже. Витя дернулся, кончил в подушку, его подтряхивало, ты лег на него сверху, обнял его, он повернул голову, чтобы тебя видеть, и когда встретились глазами – подумалось: вот так обычно ты выглядишь, после того, как он с тобой закончит. Не выпускал его из рук. Еще на час срубился, с ним в обнимку. Было темно, когда вышли пройтись. KFC, мороженое после острых крыльев, пивко из магаза, лед на мостовой, Витя держал руки в карманах и нахохлился от холода, ты пинал ледышку перед собой, он пнул ее в сторону. Ты догнал ее, пнул к нему. Так дошли обратно до Holiday Inn (тоже неплохо, так-то, кому нужен ссаный Four Seasons). Ночью оказалось, что дверь в бассейн не закрывают. Хлопал фильтр. Тихо плескалась вода. Сидели на лежаках, посреди Москвы, с минусом за окошком. Ты рофлил про Турцию в инсте. Витя гамал в ХС с телефона. Потом оказалось, что периодически еще доебывал Степу. Пил тархун из стеклянной бутылки. Высоко на потолке волновались тени от воды. Пахло хлоркой. И ты думал, что лучше быть не может. Заснули к трем, и почему-то приснилось, как бухали в Альфе, еще на первом сезоне. Смазанные картинки, но ты проснулся в соплях до рассвета и помнил все так четко, что хотелось нажраться или сунуть башку под трамвай. Ты вроде как был чужой тогда, не прошел отбор. Вроде как пошел на Стрелу, чтобы что-то себе доказать. Не сразу понял – не угадал – что Стрелу будут стебать сверху до низу, всю дорогу. Ты взял ее, когда у Дениса был полуфинал. Слава смотрел баттл от стойки (Дену не нравилось, когда он за спиной), ты думал, что встретитесь после судейства, но затянулся ивент, и ты зашел на последний раунд. Тогда на время баттла не закрывали вход: от кого? Кому вообще нужны были баттлы в Альфе? Ты сказал Славе, что проставляешься. Он прижал палец к губам. И Денису отдали победу. Было так странно, когда он спустился – и ты сказал, что тоже выиграл сегодня, и он притянул тебя ближе и потрепал по волосам. Ни до, ни после ничего подобного у вас не случалось, не могло случиться. Счастливые искры, бенгальский огонь в его улыбке, в уголках его глаз. Слава тоже полез обнимать его, ты не отошел, сплетение рук, кучамала, ты запнулся о чьи-то ноги, вы чуть не завалились (из-за тебя), но никто не стал ебать тебе мозги, был только веселый, охуевший крик Дениса, и Славин смех, когда вы в четыре руки Дениса поймали. Бухали до утра, ты никак не мог остановиться просил маму перекинуть денег, накидался в хлам, в первый раз так жестко пил, Денис держал тебя за куртку: - Федя? Букер? Идти можешь сам? - Чо, расход тогда? - Ну ты видишь его? Надо его домой везти как-то? Тащили тебя до двери. Никто не злился. Когда ты спотыкался, посмеивались, по-доброму. Ладонь у тебя на груди ободряла и грела, не помнил, чья она была, но помнил, как Денис держал тебя над урной, пока ты блевал, и как потом ты в лифте положил голову Славе на плечо. А этой зимой он бил тебя ногами в коридоре, и Дениса там не было, конечно, но ты не хотел проверять, что он сказал бы, что сделал бы, - если бы все узнал. Денис тогда был неизвестно где, Витя вернулся в Москву. Ты плакался в твиттере, вставал к пяти вечера, завтракал в KFC и пил водку дома. Просил у матери в долг. Метель подметала Питер. Ваня Светло пиздел с Витей на стриме. Ты слушал Овсянкина. В директ писали телочки, но редко. Ничего ни в чем никак не изменилось, ни для кого, и иногда ты вздрагивал от боли, потому что неудачно повернулся или задел ушиб, но это все была ничья печаль и ничья проблема, и понемногу ты начинал верить, что все это тебе приснилось, но сон, в котором это была не твоя проблема и не твоя печаль, был хрупок и нарушался беспрерывно. Витя передал Замаю дела по Питеру. Об этом ты прочел в ленте, спросонья. Долго не мог собраться, чтобы позвонить ему. Он уже решил не спрашивать. Он уже все сказал. Ты накидался, пока собирался с силами. Витя не понял, какие к нему вопросы. Он, в общем, ждал, что ты будешь за. Он, в общем, не видел, где тебе жмет. Отдать Питер для него значило отдать Славу: получать процент – и больше не трогать его шестиметровой палкой без веской надобности, но… - А я разве не Питер, дядь? - Ты Букер. И не хватило яиц спросить, что он имел в виду. Не мог заставить себя поздравить Андрюху. Разомкнулись цепи железных дорог, метель схватила Питер в белый плотный купол, вас подняло вихрем и унесло, всем скопом, выходит, да и славу богу. Андрей позвонил сам, спрашивал, как жизнь. Хотел заехать в гости. Ты соврал, что приболел. - Серьезно? Ну это беда, это не дело. Что привезти тебе? А ты соврал еще раз: что болеешь у матери и что все на мази. И пока Андрей дальше говорил, ты не слушал. Совсем. Ты думал о том, что тебе из могилы, в которую ты зарылся, страшно и стыдно выползать. И ты сдохнешь в ней, тихонько, так удобно, для них для всех. И самому себя, пожалуй, тебе будет не жаль, потому что таким ничтожеством ты себя еще не чувствовал. Замай рассказывал: - …А тут блядь Гена приезжает, все серьезно, старик, все-таки пишем фит в феврале. И ты спросил: - Когда? А потом взял у него адрес студии. У тебя толком не сошли синяки – и не сошли у Славы. Он не хотел в кадр, и фото с записи потом пилили Гена с Замаем. Когда ты зашел, играла демка. Писался Гена. Ты со Славой разминулся, он ушел встречать курьера. А когда зашел, сказал тебе: - О. Привет, Федос. Когда он бил тебя ногами в живот, ты не плакал, слезы сами навернулись на глаза. На студии ели пиццу. Леша Всяч складывал оригами из чека. Слава облизывал пальцы. Воровал колбасу у Гены с куска. Гена шлепал его по рукам и много ржал. Слава щекотал его жирное пузо. Рики отбивался, завалившись на диван. Ушел в сортир, а когда вернулся, Слава прятался за дверью и сунул ему за шиворот лед из барного холодильника. Дал деру, Гена побежал за ним, но быстро въебал дыхалку. Сережа Нафталанджи ворчал, что тратит свое время и что это ебаный детсад. Ты охуел, когда узнал, что Рики оплатил запись, до сих пор все писались по великой дружбе (и в основном у Стефана, чо уж там). Сказал об этом Замаю. Потом добавил: - С другой стороны, правильно, откуда у Гены друзья. А Замай посмотрел на тебя очень внимательно и медленно, внушительно произнес: - Букер. А ты же в курсе, что мы теперь Гену любим, да? Ты думал, Гена, которого любят – теперь – уедет со Славой, но Леша вызвал такси и Слава поехал с ним, тишина на улице после студии казалась всеобъемлющей, и Гена спросил у тебя: - Не знаешь, что у Славы с лицом? С козырька капала талая вода, и капля упала тебе на скулу. Было больно вытирать. Ты весь день провел в очках. Вы с Геной вроде два года к тому моменту были знакомы. Вы вроде как типа когда-то были друзья. Но что случилось с тобой, он, конечно, не спрашивал. И Замай не спрашивал. И даже Всяч. А в марте Эдик собирал войска перед открытием сезона. Ему было не по себе, он много нервничал, ты пошутил, что корона Дэнчика ему великовата, а Эдик мрачно посмотрел на тебя и пошуршал дальше, забрать выпивку, встретить Лему, поздороваться с Димоном Берсерком и с Микки, выкурить сижку, куда угодно, лишь бы не торчать на месте. Особенно рядом с тобой. У тебя с этого момента не было мейнов на 140, но не то, чтобы ты хотел или просил, а он отказал. Ты пришел одним из первых: после того, как осилил вылезти из квартиры на студию, ты старался ходить куда угодно. Вписки, квартирники, пьянки, да хоть в кино. Остро почувствовал, что, если сдашься, покажешь, что теперь можно и без тебя, дверь захлопнется, и будет не вернуться назад. Гудели на Лиговке. Пришел Волки, и вы с ним зацепились друг за друга, ему были не то, чтоб не рады, но настороженность витала в воздухе. И оба вы были чужие. Ок. Еще по одной, Вань. Слава подъехал к одиннадцати. Тут же, конечно, вырос круг, со Славой в центре, Ваня нырнул к нему, а ты остался. Было что-то сладкое, что-то очень взрослое: в том, чтоб не бежать, задрав штаны, когда приходит Слава, и ты радовался тому, какой ты стал зрелый и мудрый. А еще через час Диме Берсерку пришло сообщение, он тут же схватил телефон, Славка на полуслове оборвал пьяный фристайл, Дима, улыбаясь до ушей, кивнул ему, и Слава рванул из бара. Дима перерывал куртки на вешалке. - Дим, вот твоя – - Я Славкину ищу. Эдик спросил Умнова: - Наверное, нам лучше тут остаться? - Лучше да. Ты растерялся, потому что никак не мог понять, с чего все бурлят. Встал с трудом, был уже сильно под градусом. Перед тобой вынырнул Ваня, улыбка – как лампочка в 200 ват. - Генерал вернулся. Ване общий кипиш казалось пиздец забавным, и он тоже подорвался к выходу, ну у двери Дима положил тяжелую ладонь ему на плечо – и маленько надавил, а Ваня шагнул аж на две ступеньки вниз. - Ты не идешь. Вы оба были чужие здесь, но все-таки тебе этого вслух никто не сказал, и ты пошел за Димой, хотя на приезд Дениса тебе было более ли менее похуй. Ты пошел за Димой, чтобы показать – прочувствовать – разницу в две ступеньки, между Волки и тобой. Торопились на вокзал. Быстро нашли Славку, его башка торчала над толпой. От холода у него стучали зубы, он прятал ладони под мышки. Дима накинул на него парку: - Идиотище. Трепал его по спине, Слава лбом постучался в его плечо, как никогда не делал: делал Денис. Дима трепал его по загривку, как пса. Ты стоял в трех шагах от них и не мог вспомнить, почему считал их своей семьей. Никто не знал, какой вагон нужен, прибыл поезд, выходили люди, Дима строчил сообщения, Слава вертелся – потом, наконец, разглядел Дэна в толпе и рванул по перрону, а ты шел следом, лениво и медленно, все еще в грезах о своей мудрости пополам со зрелость, но сам долго не мог найти взглядом Чейни, увидел Юльку наконец – удивился, откуда она здесь, в баре ее не было, - и тут же Слава налетел на Дэна, в шаге от нее, и бросился ему на шею. Денис растерялся явно, хотел Славу отодвинуть, но тот не отпускал. Странное чувство рождалось – от неприязни у Дена на лице. В тот момент – если б они горели – ни на одного из них ты не поссал бы, чтоб потушить, но суть была вот в чем: Слава никогда не будет так ждать тебя. Он никогда не будет так тебя любить. Что бы ты ни сделал. И год назад, и два – все было точно так же. Денис никогда в жизни не будет так любить его, как ты – и год, и два назад. И это ничего не изменит. Ты развернулся к ним спиной и пошел домой пешком. Юля тебя окликнула, но ты не повернулся, а больше тебя никто не останавливал и твоего ухода не заметил. За час ты заебался плестись и поймал бомбилу. Типа шутил с ним и типа подпевал шансончику, а дома убрал все, что оставалось в запасе, и расхуярил об стену банку маринованых помидор, когда не смог ее открыть. Ты тогда понял, что так будет всегда. И год, и два спустя, - ты будешь таскаться за Славой, делая вид, что перерос это, будешь осторожно подмазываться, не делать по возможности резких движений, не ныть и не жаловаться, не надоедать, чтобы не отобрали проходку и не оставили без сладкого и без мейна. «Ну такая. Жополизская хуйня, примитивненькая. Нет?» Да. Допустим. У всех так. Это то, чего он от тебя хотел, нет разве? И ничего другого никто бы из них тебе не простил. Ты почти свыкся с этим, до Москвы. Но она была как большой светящийся остров, отрезанный километрами надежных черных волн от места, которое ты так упорно старался называть домом. Здесь замерло время. Отель Калифорния распахнул для тебя двери. И ты попался в капкан. Ничего не было в порядке вещей. И не с чем нельзя было свыкнуться. С тобой случилась беда. С тобой случилось чудовищное, уродливое и неисправимое. И туса продолжалась, и не было повода ее прерывать (у всех них) (у Вити тоже, это бизнес, все взрослые люди, у всех свои дела, Денис повторял это столько раз) (о Вите тоже) Но все твое существо орало, что ты на ней больше не выдержишь ни дня. Пока Витя спал, ты почти бегом, сунув в кроссы босые ноги, отыскал всратый кофехаус и выбухал там триста водки подряд. И конечно вернулся в Питер. И выдержал не день, а полтора месяца. Но от этих мыслей больше было не заслониться.