sun was bright so was i

2 часа до рейса Сан-Паулу — Сеул

Они едут на такси в сторону аэропорта из Сан-Паулу — еще даже не рассвело. Небо до того тусклое и серое, что, кажется, город не только не хочет отпускать их, но и не готов просыпаться, чтобы попрощаться. Улицы пустынны, фонари мерцают устало, словно тоже не выспались. В салоне — запах кофе из термоса Юнги, кожаных сидений и легкой истомы после ночи без сна. На душе — тоскливо не потому, что они уезжают, а потому, что метка на шее Тэхена, в которую Чонгук в последнюю ночь впился зубами и прошептал: «Это навсегда» — до сих пор горит, как будто под кожу залезли когти и дерут-дерут-дерут. И каждый раз, когда Тэхен касается ее пальцами, по спине пробегает озноб. Он молчит долго. Смотрит в окно, где мелькают огни, не видя их. Потом — аккуратно, как ступая по тонкому льду, нарушает нависшую в салоне тишину: — Все курортные романы подошли к концу? Юнги не отвечает сразу, сначала отпивая душистый кофе. Ставит термос между ног, облаченных в шорты. Поворачивается к нему медленно, прекрасно понимая, с какого края его друг начинает разматывать этот клубок. Он всегда был таким: слушает не ушами, а сразу мозгом. — Если тебе интересно, чем закончилась история с Чимином, — он утыкается взглядом в добротный фингал под глазом у Тэхена, так несуразно смотрящийся на этом красивом, поистине модельном лице, — то ничем особенным. И зачем Тэхен вообще полез в эту тему? Зачем не ушел тогда из студии с концами, чтобы не слышать то, что не до́лжно? Зачем все равно рассказал, хотя Вивьен просила держать все в секрете? Неужели ему настолько нравится видеть этого мужчину разбитым? Тэхену даже стыдно взглянуть Юнги в глаза, поэтому он продолжает теребить лямку рюкзака, лежащего на коленях. — Я, если честно, сомневаюсь, что Вивьен оставит ребенка, — Тэхен говорит, что думает. — Что-то она была совсем не воодушевлена перспективой стать матерью. Юнги лишь бездушно пожимает плечами.

***

4 часа до рейса Сан-Паулу — Сеул

Тэхен поднимается по лестнице, и каждый шаг отдается тяжелым эхом в тишине подъезда. Необычно тихо и в голове — Чонгук сейчас спит; Тэхен ускользнул из-под его объятий, не желая будить, потому что понимал, что никуда его не отпустили бы. Точнее, он бы не отпустил самого себя куда-то, если бы встретился глазами с Чонгуком. Он останавливается перед дверью. Ключ замирает в его руке — странное ощущение, будто он вот-вот переступит не порог квартиры, которую они сняли с Юнги в начале отпуска, а логова зверя. Они не виделись больше недели, а в этом жилище Тэхен не был и того дольше. Дверь открывается прежде, чем он успевает вставить ключ в замок. На пороге возникает никто иной, как Чимин. Встретившись с посетителем глазами, он удивленно приоткрывает рот и говорит: — Ну и физиономия у тебя, — и следом выходит за дверь в спешке — прочь из квартиры. — Удачного полета, — голос хоть и доброжелательный, но совсем неживой, как будто эти дежурные слова выдавлены из него еле-еле. Он летит по лестнице, игнорируя лифт, неся полупустой рюкзак на плече. Тэхен успевает только крикнуть в спину глупое «И тебе!», но Чимин даже не останавливается, чтобы пошутить над забавной оговоркой. Он заходит в знакомый полумрак, не разуваясь. Уже стемнело, но за окном горят огни города, бросая в комнату длинные сизые тени. Сначала он видит кровать, а потом того, кто на ней. Тэхен сначала его не узнает. Юнги, как тень, развалился на постели, уткнувшись в ноутбук. Пальцы лениво скользят по тачпаду — будто и не слышал, что кто-то зашел в квартиру, или ему настолько не до того, что аж неинтересно. — Я дома, — просто говорит Тэхен. Голос звучит глухо и неуверенно. Он чувствует себя странно — но почему? Почему ему неловко? Почему он чувствует себя чужим в квартире, где его встречает человек, с которым он жил шесть лет? Почему кажется, что он вернулся другим? — С возвращением, — хрипло здоровается Юнги и устало потягивается, подмяв под себя подушку, как кот. Просит: — Включи верхний свет. Тэхен щелкает выключателем, сначала поискав его глазами, и комната заливается желтым светом. Юнги, с усилием проморгавшись, оценивающе скользит взглядом по его фигуре. Под этим вниманием ему неловко, поэтому отворачивает взгляд к окну. — Давай сейчас вещи соберем, — предлагает Юнги. Тэхен молча кивает и уже хочет пройти к своему чемодану, который все это время провалялся в углу за диваном аки хранитель этого временного пристанища, но Юнги его останавливает. — Что у тебя с глазом, Тэхен? — возросшее напряжение в голосе хёна вызывает у него недоумение, поэтому он касается своего лица. Ах да. Сочный фиолетовый синяк разливается под глазом акварельной тушью. Из-за удара сначала была шишка на лбу, горячая, пульсирующая; уже потом она «перетекла» в эту неэстетичную гематому под глазом. За прошедшую неделю он уже и позабыть успел о травме. Юнги вскакивает со своего места мегерой — аж кровать заскулила. Хватает его лицо в ладони аккуратно, как в старые-добрые. Как тогда, когда Тэхен истерически плакал после звонка отца. Как тогда, когда пришел домой пьяный с разбитым носом после драки у клуба. Как тогда, когда «Jeon Jeongguk» начало проступать на коже. Корректнее сказать было бы «как всегда». От неожиданного прикосновения метка на шее закипает огнем. Тэхен шипит от боли — предназначение капризно бунтует против контактов с чужими, — а Юнги воспринимает это за боль от фингала. Его глаза леденеют, наполняясь решимостью. — Я убью этого урода, — просто говорит Юнги. Его пальцы, все еще бережно касающиеся щек Тэхена, кажутся вдруг не мягкими, а стальными. — Хён, — Тэхен отшатывается, спешно размахивая руками перед собой, — это не то, что ты думаешь. Он меня не бил… — Да, конечно. Ты просто нечаянно приземлился лицом на его кулак? — едко выплевывает Юнги, и Тэхен делает еще один шаг назад. Он никогда не видел хёна таким — даже в самые плохие времена он оставался флегматичен, и слышать его гнев Тэхен морально никогда не будет готов. — Ты думаешь, я тупой? Ты пришел сюда в его футболке, в его штанах, с его именем на шее и с его синяком под глазом — и хочешь сказать, что это не то, о чем я думаю? — Даже если я объясню, ты мне ни за что не поверишь! — голос Тэхена дрожит от тревоги или страха, не разобраться. Он вцепляется ногтем в ладонь и с силой нажимает — привычка так делать перед волнительными показами перешла и в повседневную жизнь. — Чонгук не вредил мне. Он ни за что бы не стал, клянусь. Тень пробегает по лицу Юнги, его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют. — Что-то ему ничего не мешало ломать руки бывшей, — бросает он тихо, словно для себя, но каким-то образом рот все равно выдает его мысли. Видимо, осознав свой промах, он исподлобья косится на мужчину напротив. Мгновение назад Тэхен был готов плакать от отчаяния, но теперь по его жилам разливается холодная, всепоглощающая ярость. Челюсти сжимаются так сильно, что звенит в висках. Это тишина перед взрывом — еще одна капля, и она разорвется. — Это тебе Чимин сказал? — слова вырываются сдавленно, ему не хватает воздуха. Как он смеет выставлять Чонгука в таком свете, когда у того с его бывшей все было с согласия? Какого вообще черта? — Неважно, кто сказал, — морщится Юнги. — Я оторву ему руки за то, что тронул тебя. — Блять! — крик вырывается из груди Тэхена, вот и она — последняя капля. Он делает шаг вперед, его лицо искажено гримасой гнева и боли. — Говорю же тебе, все не так! И Тэхен принимается за объяснения, перебивая любые попытки Юнги вмешаться. Это похоже на извержение вулкана, долго копившее давление. Слова вырываются путаными, обрывистыми потоками. Он краснеет от стыда, синеет, пытаясь вдохнуть между тирадами, и наконец розовеет, когда доходит до самой сути. А Юнги слушает, не перебивая, и его лицо становится живой картой сменяющих друг друга чувств: гнев уступает место недоумению, потом проскальзывает задумчивость, сменяясь тягостным осознанием, и в конце концов на нем застывает просто глубокая, всепоглощающая усталость. Даже договорив, Тэхен все еще взвинчен, с дрожью в пальцах принимаясь теребить серьгу в мочке уха. Юнги тяжело вздыхает, потирает переносицу и упирает руку в бок, словно за это время постарел лет на десять. Повисает звенящее молчание. Оно тянется секунд десять, — может, двадцать. Тишина собралась настолько плотная, что слышно, как тикают часы на стене и как неровно дышит Тэхен. — Собирай вещи, — наконец глухо бурчит Юнги, отворачиваясь к окну, за которым темнеет ночной город. — И сними это шмотье. Ты выглядишь, как рекламный щит его ебанного культа. Тэхен вдруг тихо усмехается — это первый по-настоящему веселый звук с его стороны под этой крышей за сегодня. Без лишних слов он запускает пальцы под воротник футболки, снимая ее через голову и отбрасывая в сторону, на кровать. Под тканью открывается его подтянутое тело — точеное, статное, как и полагается мужчине его профессии. Если бы не одно «но»: кожа испещрена следами, рассказывающими историю последней недели. Синяки всех оттенков фиолетового и желтого, царапины, уже затянувшиеся тонкими розовыми линиями, и следы укусов, четкие, как от тавро. И среди этого хаотичного полотна страсти — чернильная метка-злодейка «Чон Чонгук», которую с трудом можно разглядеть за фиолетовым отпечатком ряда зубов оного. Юнги смотрит прямо, не пытаясь спрятать свой взгляд, в котором смешались шок и досада. — Тэхен, — его голос внезапно лишается всей прежней холодной твердости. Юнги дожидается, пока на него не посмотрят в ответ, и тихо спрашивает: — …Ты счастлив?

***

8 дней до рейса Сан-Паулу — Сеул

— Боже, я счастлив, — это первое, что говорит Чонгук, открыв глаза. — Estou no céu. Тэхен стоит на коленях перед кроватью, держа в руках чашку горячего кофе, который он сварил пять минут назад — крепкого, как любит Чонгук, — и чувствует, что по спине ползет неприличное тепло от того, что он натянул на себя ошейник, который выбрал из коробки «сюрпризов», оставленной на тумбочке с припиской «для особо послушных». Он не послушный — никогда не был, — но сегодня, в этот час, когда за окном едва брезжит рассвет, ему придется таким стать. Пари есть пари. Чонгук вот только что проснулся — потянулся, зевнул, провел ладонью по лицу, стирая с него остатки сонливости, и теперь, не до конца осознавая, где находится и что происходит, смотрит на Тэхена с выражением человека, который очнулся во сне, слишком красивом, чтобы быть правдой: на него глядит покорный и голый Тэхен с растрепанными влажными волосами, с чашкой в руке и кожаным ошейником на шее с маленьким металлическим кольцом спереди, блестящим от лучей солнца. — …Estou no céu? — как дурачок повторяется Чонгук. Голос хриплый, но окрашенный в благоговение. Не дожидаясь ответа, он протягивает руку, чтобы коснуться. Пальцы скользят по коже Тэхена, задерживаются на пульсе, который бьется в сонной артерии — быстро, но ровно, — и тогда Чонгук улыбается, будто именно это — то, ради чего он вообще готов открывать глаза по утрам. — Сюрпрайз, мазафака, — выглядеть кротко у Тэхена получается, но вот стоит открыть рот, как вся картина безвольного слуги рушится. Он слегка наклоняет голову, подставляя шею под пальцы улыбнувшегося Чонгука. — На кофе, сиди-соси, — он неловко протягивает чашку Чонгуку. Последний не торопится принять дар, потому что занят тем, что оглаживает его кожу вокруг шеи. — Ты что-то похожее делал с Клариссой? — несмотря на попытку сохранить безразличный тон, Тэхена выдает глупая, нелепая ревность, уколом цапнувшая по сердцу. Уловив эту эмоцию, Чонгук медленно отводит взгляд от ошейника, поднимает глаза и смотрит на него с выражением готовности ответить на вопрос, но удивлением от его появления — как будто не ожидал, что Тэхен, всегда такой уверенный в своей исключительности, вдруг начнет этот разговор. — Ты о чем? — переспрашивает он и многозначительно оглядывает Тэхена — от растрепанных волос до голых бедер. Этот липкий взгляд Тэхен очень хорошо ощущает на коже и неловко мнется, опускает глаза в пол, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам, и бормочет, надеясь, что Чонгук не расслышит, но смысла в этом нет, ибо тот и так уловит любую его мысль: — Я словно ее место занял?.. Чонгук не отвечает упреком и не смеется. Вместо этого он плавно садится на кровати, ставит ступни на пол и коротко хлопает ладонью по своему бедру — приглашает на вакантное место. Тэхен замирает с секунду, не забыв оскорбленно глянуть исподлобья на Чонгука, обращающегося с ним, как с собакой, но все равно встает. Кофе осторожно ставит на тумбочку, и когда, немного помедлив, усаживается на горячие после сна мускулистые ляжки, Чонгук ласково спрашивает: — Почему сравниваешь? — грубоватая, мозолистая от тренировок на брусьях рука гладит точеные тэхеновы ключицы, спускается к крепкой груди, оглаживая соски и заставляя их обладателя сдавленно выдохнуть. Тэхен никогда не стеснялся своей наготы в силу специфики профессии, но этот безумный взгляд, поедающий его живьем, заставляет его вспыхнуть, как школьницу. Еще тяжелее сосредоточиться, когда мокрые губы Чонгука касаются его шеи в районе метки и сладко целуют. Горячее дыхание опаляет кожу, заставляя его вздрогнуть. — Делал что-то похожее? — повторяется Тэхен с надеждой в голосе, будто от этого зависит все его будущее существование. Чонгук отрывается от его шеи и смотрит на него долго, но не перестает гладить, видимо, наслаждаясь стыдной уязвимостью тела, сидящего на нем. Проходят долгие несколько секунд, в которые Тэхен впился Чонгуку в плечо пальцами, когда тот резко скользнул рукой от груди к паху. — Какое это имеет значение? — вопросом на вопрос отвечает Чонгук и со вкусом мнет его внутреннюю часть бедра. Трудно сказать, его пытаются отвлечь от этой темы таким образом или Чонгуку просто не терпится вонзить в него когти, да поглубже. — Скажи-и, — настаивает Тэхен. Скорее всего, это плохая идея, но упрямство берет свое. Он даже не знает, почему его так корежит, ведь это просто… секс, верно? Тэхен от этого открытия аж застывает. Он впивается взглядом в Чонгука, словно хочет найти в его аспидных очах ответ. Но там ничего — тот закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, а когда открывает их снова, его зрачки расширены, взгляд — лихорадочный, и он, казалось бы, смотрит на Тэхена, но так ярко представляет, как мог бы отодрать его, что эти картинки мелькают перед глазами у обоих. Тэхен давится воздухом, и возбуждение волной бьется о его низ живота — он кусает нижнюю губу, потому что знает, что Чонгук сейчас скажет. — Ху-у-уже… — по слогам шепчет тот, растягивая слова, и открывает глаза еще шире, приобретая какой-то одержимый вид. Тэхен кладет горячие руки на свои влажные после душа — от того и прохладные — бедра, передернувшись от мурашек, пробежавших от перепада температур. Его одолевает какая-то тупая ревность — не только к женщине, которую он даже не знает толком, но и к тому факту, что Чонгук умеет быть с кем-то таким, каким сейчас сидит перед ним, и что именно этот опыт сделал его тем, кто он есть, — и, не в силах сдержать порыв, он говорит, глядя прямо в эти безумные глаза: — Возьми меня так же, — хоть он и не говорит вслух больше ничего, но в голове мелькает навязчивая эгоцентричная мысль: «Только еще хуже… Хочу, чтобы ты помнил только меня». Чонгук прикусывает губу так, что серебряное кольцо в ней подрагивает, и смотрит на Тэхена с такой жаждой — первобытной, голодной потребностью — что тот на секунду жалеет, что вообще это ляпнул, потому что в этом взгляде нет ничего, кроме предупреждения, что скоро у него голова полетит с плеч. — Сова. — Что? — Скажи «сова», — повторяет Чонгук громче, и в его голосе уже нет ни нежности, ни утренней лени, — иначе я ни за что не остановлюсь. Даже если ты будешь плакать, кричать, драться, умолять. Ты понимаешь? Тэхен кивает, невпопад и машинально аки болванчик. Чонгук резко впивается пальцами в его подбородок, не больно, но достаточно твердо, чтобы заставить поднять глаза и посмотреть прямо в его черные, горящие бездны, в которых нет места сомнениям. — Какое стоп-слово? — эта перемена в его настроении не остается незамеченной Тэхеном — Чонгук растерял свою игривость и, о боже, как же он невероятно горяч, когда так жестко требует полного внимания к своим словам. Эта условность Тэхену кажется излишеством — разве им нужен этот пакт, если Чонгук и так услышит и почувствует, что его сабмиссив на грани? Впрочем, учитывая, что Чонгук слышит и эту часть его размышлений и все равно продолжает внимательно смотреть в глаза сидящему у него на коленях, он настаивает на том, чтобы эта формальность стала частью их маленькой игры. — Эм… Сова? — Тэхен повторяет, чувствуя себя глуповато. — Говорить со мной без разрешения нельзя — накажу, — ровно говорит Чонгук, не отпуская его подбородка, и по спине Тэхена пробегает легкая дрожь. — Кончать без разрешения нельзя — накажу. Не будешь слушаться — накажу. Ясно изъясняюсь? Тэхен утвердительно кивает без колебаний, и уголки губ Чонгука чуть приподнимаются. А затем он одним резким толчком скидывает Тэхена с теплого местечка на своих коленях, заставляя груз упасть на пол, где тот, ошеломленный, глядит вверх с выражением человека, который только что подписал договор, не прочитав мелкий шрифт. — Хочешь кофейку? — спрашивает Чонгук, поднимая чашку, и Тэхен смотрит на нее с легким замешательством, не понимая, Чонгук это серьезно, или это такой странный способ его подловить на чем-то, потому лишь пожимает плечами. «Да» — значит просить, сказать «нет» — значит отказаться от того, что, судя по взгляду Чонгука, уже решено за него. — Не знаешь? — Чонгук прищуривается, и в уголках его глаз появляется знакомая искра. — О, не знаешь… Тогда открой рот. И пошире. Тэхен, не раздумывая, подчиняется — приоткрывает губы, чуть запрокидывая голову и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а кожа покрывается мурашками от одного только ожидания. Он смотрит, как Чонгук делает глоток, а потом с намеренной неторопливостью склоняется над ним, раскрывая губы, и теплый, горький напиток начинает литься Тэхену в рот: сначала осторожно, капля за каплей, потом — широкой струей, которую тот ловит языком, пытается не уронить ни одну, но кофе все равно стекает по подбородку, капает на грудь, на живот, на бедра, оставляя за собой липкие следы, от которых тело передергивает. Тэхен старается успевать глотать, чтобы не поперхнуться, очень старается — сжимает и напрягает мышцы шеи, и в момент, когда он уже думает, что сейчас жидкость точно пойдет не в то горло, последние капли стекают со рта Чонгука, что все это время, не отрываясь, смотрел ему в глаза. Словами этот взгляд описать нельзя — он просто страшный, от него кишки переворачиваются и закручиваются узлом внизу живота. Он все еще сидит на краю кровати, и с этой позиции принимается облизывать лицо Тэхена, медленно и нежно: сначала — капли с подбородка, потом — с ключиц, затем — шею, где пульс бьется как сумасшедший, выдавая трепет, который Тэхен пытается скрыть. Он сжимает ладони в кулаки так сильно, что ногти впиваются в плоть до боли, чтобы не выдать себя стоном. Он не знает — можно ему вообще звуки издавать или нет. И поэтому терпит. Каждая выведенная линия по коже горячим языком Чонгука заставляет Тэхена млеть. Его тело превращается в воск под пламенем; мягкое, податливое, готовое принять любую форму, которую захочет придать ему этот мужчина. Облизнувшись в последний раз, Чонгук отстраняется чуть-чуть и говорит: — Хороший мальчик, так стараешься. Теперь скажи спасибо, — его пальцы снисходительно оглаживают подбородок замершего Тэхена. В голове мелькает один-единственный вопрос: «За что?», — с искренним замешательством, потому что он не понимает, что именно в этом ритуальном действии заслуживает благодарности. Чонгук, услышав этот немой вопрос, приподнимает бровь — к ужасу Тэхена, он чувствует чужое раздражение, прокатившееся резкой волной по всему его телу. — Спасибо… — скорее вопросительно, чем утвердительно выдыхает Тэхен. Голос его подводит, но он держится. Чонгук бездушно улыбается, — и дублирует возникший в голове Тэхена вопрос, давая ему шанс исправиться: — За что? — Спасибо за заботу, — Тэхен моргает, встретившись глазами с безмолвным Чонгуком. Пауза. В комнате слышны только прерывистое дыхание и далекий шум города за окном. Его мозг работает на износ, перебирая варианты: «господин»? Нелепо. «Папочка»? Упаси бог, он бы скорее сдох, чем произнес это вслух. Его пронзает молния — ах, идея… — Спасибо за заботу, хён… — назвать того, кто младше его, своим хёном, кажется ему гениальным, и это работает — Чонгука услышанное потрясает. Его глаза расширяются, а пальцы, лежавшие на колене, сжимаются в кулак. Тэхен знает: он из последних сил сдерживается, чтобы не завалить его на лопатки и не оттрахать до звезд перед глазами, пока тот не забудет свое имя и не останется только «Чонгук-хён» на губах. Но, к удивлению Тэхена, тот остается недвижим. Только смотрит. Долго. Блять, как же мучительно долго тянется время. Чонгук, видимо, знает, что самое строгое наказание не в боли, а в ожидании, и потому заставляет Тэхена стоять на коленях, полностью обнаженного, с ошейником на шее и взглядом, прикованным к его лицу. Прерывистые вдохи Тэхена резонируют с ровным и глубоким дыханием Чонгука, пока последний не встает со своего места, продолжив буднично потягивать свой утренний кофе. — Не ерзай, — велит Чонгук, когда Тэхен хочет принять более удобную позу на полу, и его голос хоть и звучит спокойно, но не оставляет места для сомнений: это не просьба, а приказ. Он наступает ногой на бедро Тэхена, ставя его на пол, затем повторяет то же самое со вторым бедром, расставляя их чуть шире и фиксируя позу, в которой Тэхен вынужден остаться, беспомощный и открытый, пока Чонгук, совершенно невозмутимый, продолжает делать вид, что Тэхен — предмет мебели. Тэхена трясет от напряжения. Он сидит, чувствуя, как деревянные доски впиваются в кожу, а сердце колотится где-то в горле. Он пытается поймать взгляд Чонгука, но тот молча разглядывает пустое пространство над его плечом. Но именно это безразличие сводит Тэхена с ума сильнее всего — потому что в нем кроется самая изощренная форма власти: ты настолько мой, что даже твое существование не требует моего внимания. Как по мнению Тэхена, это просто невероятно сексуально. Мышцы живота дрожат от усилия сохранять позу, бедра расставлены, как велел Чонгук, колени впиваются в пол, а пальцы ног судорожно сжимаются и разжимаются. Он не смеет ничего сказать вслух, но в голове гонгом: «Пожалуйста, дотронься до меня, пожалуйста…», и Тэхен чувствует — внешнее спокойствие Чонгука обманчиво, и поэтому Тэхен не перестает просить. Наконец Чонгук медленно присаживается на корточки, протягивает руку и, не торопясь, проводит пальцами по его промежности, но не касается члена — лишь щекочет у бедер, заставляя Тэхена дернуться. На его лице удовлетворение от того, что Тэхен твердый, несмотря на все унижение и то, что он даже не прикасался к нему последние минут пять. Тэхен выгибается в надежде, что сейчас его потрогают. — Ты посмотри на себя, — говорит Чонгук восхищенно, — возбудился от одного моего взгляда. Мечтаешь о том, чтобы я тебя отодрал как следует, не так ли? М-м? Тэхен не отвечает вслух — не может, не смеет, — но кивает и мысленно повторяет «Да, очень. Да, именно так. Да, я хочу этого больше, чем дышать» на все лады, и тяжело выдыхает ртом. Неожиданно рука, что так по-злодейски дразнила его, вдруг кулаком стискивается на его члене, размазывая вытекший предэякулят, от чего по телу Тэхена проносится волна мурашек, будто его облили кипятком с головы до пят. Он настолько обескуражен тем, что ему дают то, что он так просил, что не сдерживает короткого, хриплого стона, тут же бессознательно толкаясь бедрами вперед и пытаясь вогнать себя глубже в эту ладонь. Но руки он оставляет вдоль тела, не смея прикоснуться к настолько сосредоточенному Чонгуку, с жаждой вглядывающемуся в его яркую реакцию, прикусив побагровевшую губу, и с этими чертовыми пальцами, которые двигаются медленно и лениво, но с такой точностью, что эта небрежность заставляет прочувствовать все еще лучше. Так приятно, что зрительный контакт удержать не получается: Тэхен прикрывает веки, но тут же жалеет о своем решении — свободная рука Чонгука резко хватает его за ошейник и с силой притягивает к себе, так что их носы бьются друг об друга, губы соприкасаются, дыхание смешивается в один горячий поток, но никто не реагирует — Тэхен лишь глубже вдавливает кулаки в бедра, чтобы не застонать, а Чонгук, кажется, ликует, видя, как легко мужчину перед ним разматывает на атомы от одной лишь дрочки, поэтому резко останавливается. Тэхен не сдерживает недовольного вздоха, за что получает сильный укус в линию челюсти, от которого мурашки улетают по хребту. Чонгук плавно поднимается с пола, и Тэхен внимательно за ним следит. Его голый торс как всегда идеально выточен, ровным строем работает диафрагма, заставляя мышцы искушающе танцевать; волосы растрепаны, глаза — черные, а губы чуть приоткрыты. Тэхен впервые ощущает, что он на самом деле находится там, где ему должно — в ногах у Чонгука, смотрящего на него сверху вниз, и восхищенное «Безумно красивый» проскакивает у него в голове. Чонгук его точно услышал, потому что костяшками пальцев нежно оглаживает скулу Тэхена, и тот безропотно льнет к его руке, от чего щемящее чувство захватывает его сердце. Понять, чья именно это эмоция, он не успевает, потому что слышит голос: — За мной, — командует Чонгук, и Тэхен, послушный, порывается встать с колен, чтобы последовать за ним, но в тот же миг Чонгук останавливается и поворачивается. — Что ты делаешь? — разочарованно спрашивает он, будто Тэхен только что бессердечно предал его. — Я не велел тебе вставать. Тэхен замирает на полпути, колени все еще на полу, руки упираются в доски, от чего костяшки белеют. Он смотрит на Чонгука с тоской от непонимания, что от него требуется. — Тебе помочь спуститься? — великодушно спрашивает Чонгук, и следом делает невообразимое: хватает Тэхена за ошейник — и просто тащит его с лестницы. Тэхен пытается найти опору ногами, цепляется пальцами за край ступеней, но тело не слушается — мышцы дрожат от адреналина. Колени стучат о дерево, а ошейник впивается в горло, затрудняя дыхание. В голове кружится. Он чувствует, что кожа на шее натягивается, и что пульс бьется прямо под ремнем. Его член трется о внутреннюю сторону бедер при каждом рывке, посылая в живот волны жара, от которых мурашки бегут по спине электрическим током. А когда Чонгук, наконец, отпускает его уже на первом этаже квартиры, Тэхен падает на колени, упираясь ладонями в прохладный пол, и только тогда он хватает ртом воздух и заливисто откашливается. От странного, религиозного экстаза, который он не может объяснить, его тянет на истерический смех, но он сдерживает порыв, сжимая губы, пока не чувствует вкуса крови, и только потом, когда дыхание чуть выравнивается, замечает, что Чонгука нет в его поле зрения. Тот стоит у зеркала в прихожей совершенно спокойный. Поза у него расслабленная: одна рука в кармане домашних шортов, другая держит телефон — создает иллюзию обыденности, за которой скрывается тщательно выверенная игра полного безразличия. Он не смотрит на Тэхена, хотя прекрасно знает, что тот ползет к нему на коленях, преодолевая не только боль в суставах, но и собственную гордость. Лишь когда Тэхен замедляется в паре шагов от него, Чонгук, не поднимая глаз от экрана, касается пальцем сенсора, и из колонки на узком столике у входа в квартиру вырывается быстрая, пульсирующая музыка, что чувствуется кожей вибрацией. Тэхен наклоняет голову, пытаясь понять, к чему это тут, и Чонгук, уловив этот немой вопрос, молча показывает пальцем на входную дверь, а затем, наконец поднимая глаза, произносит ровно: — Мы же не хотим потревожить проходящих мимо соседей? — и, не давая Тэхену ни секунды на размышления, сразу же наклоняется ниже, чтобы заглянуть прямо в глаза, и спрашивает: — Колени не болят? Тэхен упрямо мотает головой, хотя кости ноют так, будто их вынули из тела и вставили обратно не в той последовательности. Проходят две секунды — долгие, как вечность, — и Тэхен, наконец, поднимает глаза к Чонгуку, пытаясь прочитать в его взгляде хоть намек на милость, но вместо этого получает резкую, звонкую пощечину — не сильную, скорее унизительную, будто его не бьют, а поправляют, — и от этого внезапного нарушения дистанции у него простреливает низ живота. — Еще раз соврешь, — строго говорит Чонгук, — заряжу в два раза сильнее. Кивни, если понял. Тэхен кивает, глотая ком в горле, и чувствует, как по щеке разливается тепло от сладкого стыда. — А теперь вставай, — приказывает Чонгук, и Тэхен с усилием поднимается на ноги, чувствуя, как ноют колени. Он не знает, можно ли ему сейчас, но все же, движимый каким-то невыносимым чувством, он подается вперед и губами берет кольцо в губе Чонгука, целуя его. Этим прикосновением просит прощения, благодарит, признается в любви. Чонгук, наверное, очень не хочет выходить из роли — его пальцы сжимаются в кулаки, челюсть напрягается, глаза темнеют от внутренней борьбы, и Тэхену почему-то кажется, что их маленькая игра вот-вот закончится, что сейчас Чонгук обнимет его, скажет «все, хватит», и они займутся любовью, зацеловавшись насмерть, но нет — Чонгук вжимает Тэхена спиной в трюмо так сильно, что стоящие на нем флаконы, расческа и пепельница с грохотом падают на пол. Не давая опомниться, находит его губы целует так, словно пытается вырвать из него душу. Зубы царапают, а язык властно требует ответа, которого Тэхен не может не дать. Руки Чонгука скользят по спине Тэхена сначала ладонями, гладя и утешая, но уже через мгновение ногти впиваются в кожу, оставляя красные полосы от лопаток до поясницы, и Тэхен стонет прямо в его рот. Но не от боли: от того, как царапины выжигают на нем печать мыслей Чонгука: «Мой, мой, мой…» Его собственные пальцы цепляются за чужие плечи, впиваются в мышцы. Он чувствует, как под кожей перекатываются стальные волокна напряжения, как все тело этого человека — такое сильное, — прижимает к себе и лишает кислорода. Чонгук хватает его за бедра, поворачивая с такой силой, что Тэхен едва успевает вдохнуть, и вжимает его лицом в зеркало трюмо. Холод стекла обжигает щеку, дыхание тут же запотевает на поверхности, размывая отражение, но не настолько, чтобы скрыть то, что происходит. Тэхен слегка отодвигается, смотрит — и не узнает себя. Его лицо раскраснелось, губы припухли, глаза — темные и мокрые. Волосы растрепаны, шея в багровых следах от натирающего ошейника, а на плечах — алые полосы. Он выглядит так загнанно, словно его только что вытащили из ада. За его спиной — дьявольски красивый Чонгук с горящим взглядом. Он прижимается к нему всем телом, и Тэхен чувствует твердый член, прижатый к его ягодицам. Зубы Чонгука впиваются в его плечо, и Тэхен вскидывает голову и стонет. Отражение в зеркале показывает, как его рот раскрывается в беззвучном крике. Чонгук отстраняется на мгновение, лишь чтобы пальцами схватить бутылочку с края трюмо, которую Тэхен идентифицирует как лубрикант, — и щелкает крышкой. Пальцы, смазанные прохладным гелем, скользят вниз без колебаний, и Тэхен сразу же выгибается, чувствуя, как они дразняще танцуют у промежности. Он готовился все утро, и Чонгук об этом догадывается, когда Тэхен нетерпеливо подается бедрами назад, за что получает сочный шлепок по упругой заднице, после которого следует несдержанное «Ах…» Пальцы скользят внутрь одним плавным движением. Тэхеново тело дрожит целиком — от макушки до пальцев ног, от шеи до коленей. Его ногти впиваются в край трюмо и царапают дерево, а в горле застревает стон, который он не может выпустить, потому что боится, что, если начнет, уже не остановится. Чонгук грубоват — не жесток, но требователен: каждый толчок пальцев внутри кружит Тэхену голову, затмевает мысли. Он чувствует, как внутри все сжимается, раскрывается, откликается, когда Чонгук расставляет пальцы ножницами. Тэхеновы глаза закатываются, когда его кожа покрывается мурашками от одного только дыхания Чонгука у шеи. А тот, прижавшись к нему плотнее, прикусывает мочку уха и шепчет: — Смотри, как ты красив… — и Тэхен заставляет себя открыть веки. Видит мутный свой взгляд; видит и горячего Чонгука за своей спиной — с напряженной жилкой на шее. Чонгук резко вытаскивает пальцы — и Тэхена окутывает такая пустота, что он почти стонет от этого. Но в следующее мгновение все возвращается — и даже больше. Чонгук срывает с себя шорты одним резким движением, и его горячая, твердая плоть прижимается к ягодицам Тэхена, дразняще трется, скользит по вспревшей коже, оставляя за собой след из жара и предвкушения. Он не торопится — нет, он наслаждается тэхеновым нетерпением. Чонгук нависает над ним, одной рукой обхватывая его горло, а другой впивается пальцами в бедро. В глазах — бешеный блеск: он сам еле держится, Тэхен чувствует и смотрит, как тот сжимает челюсти так, что скулы выступают резко, и все же, вместо того, чтобы просто войти, он наклоняется к самому уху Тэхена, губами касаясь хряща: — Что мне сделать? — шепотом насмешничает: — Скажи. Я послушный. — Трахни меня, — выдыхает он, — пожалуйста, хён… я очень хочу, чтобы твой член выбил из ме… Бля-ах! Чонгук входит рывком, потому Тэхен так вскрикнул. Он бьет кулаком в стол, от чего оставшиеся на нем предметы подпрыгивают, звеня и гремя. Но боль тут же сметается волной удовольствия. Его ноги подкашиваются, но Чонгук держит его за бедра очень крепко, впиваясь пальцами так, что завтра точно расцветут синяки, и продолжает драть — жестко, без пощады, как будто действительно пытается вышибить из Тэхена все, что делает его человеком. Чонгук вбивает себя в Тэхена, снова и снова, будто пытается вогнать свое имя в его внутренности и кости. В зеркале отражаются двое одержимых мужчин: один с раскрытым ртом и с мокрыми от слез ресницами, а второй — с закатанными к потолку глазами и напряженной шеей. От этой картины Тэхену становится еще хуже, потому что он так четко начинает ощущать член Чонгука в себе, что это отдается волной по его возбуждению, и это настолько приятно, что даже больно. Тэхенов член трется о край столика — и это мучает, заставляя стонать так громко, что он точно перекрывает играющую музыку, но Чонгук даже не пытается под нее подстроиться, просто безжалостно берет и все. Звуки вырываются из Тэхена бесстыдно и бесконтрольно. Что-то на столе дрожит. Короткая, настойчивая вибрация. Тэхен бы точно не обратил на это внимание — его сознание уже растворилось в жаре и в пульсации между ног, — но Чонгук внезапно замирает глубоко внутри него, с бедрами, прижатыми к ягодицам Тэхена, и с тяжело вздымающейся грудью, которая очень четко ощущается спиной. Телефон Чонгука, оставленный на облюбованным ими трюмо, звонит. Тэхен измученно прислоняется лбом к зеркалу, чувствуя, как стекло холодит раскаленную кожу. Он закрывает глаза, пытаясь перевести сбившееся дыхание, и в мыслях пытается себя убедить: «Ну нет, только не сейчас, он точно не ответит». Однако Чонгук подхватывает айфон в руки, без колебаний проводит пальцем по экрану, подносит трубку к уху и начинает говорить — стройно и деловито — на португальском. Тэхен ни слова не может разобрать, но ему хватает и того, как Чонгук неожиданно спокоен и собран, хотя секунду назад сгорал вместе с ним от жажды. Новый прилив возбуждения охватывает его от осознания, как его мужчине легко справляться с их эмоциями. Чонгук явно почувствовал восхищение Тэхена, потому что он медленно, с издевательской нежностью, начинает насаживать его на свой член, глубоко, с паузами, подчеркивая каждое сказанное в трубку слово ударом бедер. Тэхен закрывает себе рот ладонью, пытаясь заглушить свои стоны, но старания тщетны — их выдает его же тело, бьющееся о столик, и нетерпеливый скулеж, вырывающийся сквозь пальцы. Все это безобразие слышно слишком громко даже сквозь «Got me fucked up» в колонке. Он чувствует, как стыд и наслаждение смешиваются в один горячий, липкий ком в груди. Чонгук все еще говорит по телефону — кажется, даже улыбается, как слышит Тэхен по интонации, — и при этом вбивает его об себя так, будто пытается выгнать из него душу. Пальцы впиваются в бедро Тэхена сильнее, от чего его дыхание становится тяжелее, а член внутри — тверже и горячее. Чонгук, видимо, заканчивает разговор — вдруг обрывает фразу на полуслове, бросает короткое «Adeus» и швыряет телефон обратно на столик так резко, что тот подпрыгивает и с грохотом падает на пол. Тэхен вздрагивает от неожиданности, а в следующее мгновение чувствует, как член Чонгука выскальзывает из него, оставляя после себя пустоту, от которой по телу проносится холодная волна разочарования. Он скулит тихо и потерянно, и пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — Мне нужно кое-что сделать по работе, — говорит Чонгук ровно. Тэхен неверяще оборачивается через плечо, все еще прижатый головой к зеркалу, и смотрит на него. В глазах собираются слезы от обиды: «Серьезно? Сейчас?», но он упрямо прикусывает язык, чтобы сдержаться и не выдать, как сильно его ранит это. Чонгук замечает этот взгляд — и в его глазах вспыхивает что-то темное. Он прислоняется еще ближе и проводит большим пальцем по скуле Тэхена. — Какой же ты красивый, когда так разбит… Не смотри на меня так, иначе я не смогу сдержаться и просто переломаю тебе шею. После этих жестоких слов он целует его жадно, мучительно долго отвоевывая право на кусание его нижней губы, пока Тэхен не всхлипывает от боли и удовольствия одновременно. — Не переживай, — шепчет Чонгук, отстраняясь, но не отводя взгляд. Нить слюны развратно тянется между их ртами, — ты скучать не будешь. Садись на диван. Я быстро. Он натягивает шорты одним движением и разворачивается — мускулы спины перекатываются под кожей, испещренной рядом кандзи. Тэхен смотрит ему вслед, чувствуя, как по телу разливается странная смесь грусти и отчаяния, но он все равно послушно, на подгибающихся ногах, идет к дивану, где падает мешком. Возбуждение больно стучит по яйцам, член весь мокрый от предэякулята, пульсирует, требует внимания, но он не смеет даже прикоснуться к себе. Он лежит, раскинув руки по подушкам, с ошейником на шее и пустотой внутри, и смотрит в потолок, где солнце весело мерцает лучами, и думает: «Я бы предпочел, чтобы он переломал мне шею, чем оставил вот так». Если Чонгук его и услышал, то все равно решил проигнорировать — он спускается с лестницы с чем-то в руках, все такой же невозмутимый. Тэхен приподнимается на локтях и видит, что в одной руке тот держит анальные шарики — три гладких, тяжелых сферы, соединенные силиконовым проводом, в другой — плотное кольцо на член, которое, как знает Тэхен по прошлому опыту, перекроет кровоток так туго, что оргазм станет околоневозможным. Страх и предвкушение прокатываются по нервным окончаниям, и Тэхен голодно облизывается, когда Чонгук подходит, берет его за плечи и ставит на четвереньки на диване — ладони упираются в подушки, спина выгнута, шея обнажена, ошейник четко прилегает к коже. Первый скользит легко, и Тэхен лишь вздрагивает от холода смазки. Второй — глубже, с легким давлением, от которого Тэхен вскидывает голову и впивается пальцами в обивку дивана. Третий дает чувство правильной заполненности. В тот же миг включается вибрация, и от этого Тэхена всего сводит — мышцы спины напрягаются, бедра дрожат, дыхание сбивается в короткие, прерывистые вдохи. Он чувствует, как тяжесть шариков внутри растекается по нервам. В голове мелькает отчаянная истеричная мысль: «Боже, я не смогу, я просто умру, не выдержу, блять!..» Но едва он об этом думает — Чонгук резко ставит его на колени, разворачивает лицом к себе, и, не давая опомниться, натягивает смазанное кольцо на его член. Оно туго обхватывает основание, и Тэхен всхлипывает от внезапного болезненного давления, поэтому в отчаянии хватает Чонгука за руки в мольбе. За это он тут же получает звонкую пощечину, от которой голова слегка запрокидывается, а внизу живота вспыхивает жар. — Кончать нельзя, — говорит Чонгук. Он кидает одну из диванных подушек на пол и кивком показывает Тэхену, где его место. — Сиди тихо. Тэхену кажется, что это все — розыгрыш. Что сейчас Чонгук рассмеется, перестанет вытирать о полотенце руки, включит снова музыку и вернется к нему, но нет. Чонгук реально берет макбук, садится на диван, ставит его себе на колени, расставив ноги пошире, вставляет флешку и начинает нажимать комбинации клавиш. Его пальцы водят по тачпаду, ловко, уверенно… Хотя могли бы водить по Тэхену. Блять. В груди вспыхивает абсурдная ревность к технике. К этой злоебучей клавиатуре, к экрану, к этой чертовой флешке, которая сейчас получает больше внимания, чем он, весь дрожащий, возбужденный, измученный, с кольцом на члене и шариками внутри, от которых каждый вдох отдается волной в паху. Он терпит еле-еле, держит руки не на ляжках, а в пяти сантиметрах от них, растопырив пальцы так, что они дрожат от напряжения, потому что ему так хорошо и плохо везде, что он боится кончить, даже не прикоснувшись к стояку. Сжимает зубы так, что челюсть ноет. Старается смотреть в пол, чтобы не видеть, как Чонгук сосредоточенно щурится на экран, как его пальцы двигаются — быстрые, недостижимые, но не сдерживается и поднимает взгляд на чудовище, властно сидящее в метре от него. По спине роятся мурашки, когда Тэхен представляет, как бы он прильнул к этим приглашающе расставленным ногам, как залез бы в его шорты, потеревшись лицом о его потрясающий член, заставляющий все тело колотиться от удовольствия. Он не замечает, в какой момент с уголка его рта начинает течь слюна, и он спешно вытирает ее, а потом замирает от ужаса. Чонгук же слышит, о чем он думает. Господи, каким же взглядом он в него впился — невменяемый блеск отсвечивает в зрачках, и Тэхена всего передергивает. Ему кажется, что Чонгук сейчас сломается, отложит ноутбук и пригласит его к себе на колени. — Подай сигареты. Тэхен удивленно оглядывается на кофейный столик у дивана и видит пачку ментоловых «Кент», лежащую рядом с пустой чашкой и зажигалкой. Он медлит на секунду от растерянности, но все равно крадется к Чонгуку на четвереньках, уже держа пачку сигарет в зубах, зажигалку в одной руке и маленькую прозрачную пепельницу — в другой. Его движения осторожны по-кошачьи, потому что шарики мучительно давят на самые чувствительные места, и от этого ему приходится глотать стоны; он останавливается между расставленных ног Чонгука, чувствуя аромат до сих пор не сошедшего «Версаче Эрос». Чонгук даже не отводит взгляд от экрана — протягивает руку, берет сигарету из пачки, прикуривает с помощью зажигалки, отданной Тэхеном, а потом перекладывает макбук с бедер на подлокотник дивана, освобождая пространство. Тэхен остается между его бедер, чувствуя тепло, исходящее от оголенных ног, от напряженных мышц, от всего этого тела, которое так недавно принадлежало ему целиком… Он решает рискнуть. Медленно прижимается лицом к внутренней стороне бедра Чонгука — сначала просто дышит, потом целует, потом проводит языком по коже, чувствуя, как мышцы под ним напрягаются. Руки дрожат, но он все равно стягивает осторожно шорты — и, о чудо, член Чонгука выскакивает из-под резинки: горячий, тяжелый, идеальный, с каплей предэякулята на кончике. Все-таки Чонгук совсем не так безразличен, как кажется. Его дыхание учащается, а пальцы, держащие фильтр, сжимаются, и этого достаточно. Тэхен берет его в рот отчаянно и жадно, будто это поможет ему самому наконец сбросить возбуждение. Он сосет глубоко и с усилием, с той преданностью, с которой молятся святыне, и чувствует, как Чонгук вздрагивает и как его бедра чуть подаются вперед. Если бы Тэхен не был так занят поеданием члена, то увидел бы, что Чонгук держит во рту сигарету, левой рукой все еще водя по тачпаду, а правую опускает на его макушку — вдавливает с такой силой, что Тэхен чувствует член задней стенкой глотки. Слезы наворачиваются на глаза, но он не останавливается. Дышать нечем, Тэхен давится, но так старается, потому что эта стимуляция отражается на его плоти — он чувствует, как его головка сочится влагой, умоляя о разрядке, и он сквозь рвотные позывы заглатывает еще. Это не длится долго — Чонгук резко отодвигает его, выдергивая член из плена с таким усилием, что виснут вязкие нити слюны, блестящие в свете солнца. Тэхен пытается отдышаться, раскрыв рот, грудь вздымается, глаза мокрые, губы припухшие, и он смотрит на Чонгука с немым вопросом: «Почему?» — Высунь язык, — приказывает он. Тэхен даже не задумывается — потому что уже не способен думать физически. Он делает, как велено, и только в этот момент понимает, что его будут использовать как пепельницу. Он вздрагивает, когда раскаленный окурок касается кончика языка. Запах ментолового табака заполняет ему мозги, и теперь он стоит на коленях с языком, на котором тлеет сигарета, и чувствует, как внутри все сжимается. Его член безутешно пульсирует, шарики вибрируют внутри, а кольцо болезненно давит на основание члена. Он чувствует себя разбитым и в то же самое время невероятно счастливым. — Хочешь кончить? — спрашивает Чонгук. Он уже знает ответ, но все равно хочет услышать его решение. Тэхен быстро-быстро мотает головой в отрицании — резко и судорожно. Бесстыже врет. Все тело полыхает от нетерпения разрядки: член пульсирует, яйца сжаты в тугой ком, мышцы живота дрожат, а шарики внутри издеваются над его самоконтролем. Каждая клетка тела кричит: да, да, дай мне это, я умру, пожалуйста, да-да-да. — Не хо-очешь, значит… Вот как, — протягивает он и хлопает ладонью по дивану, приглашая расположиться рядом. — Иди сюда. Тэхен залезает наверх. Колени скользят по ткани обивки, но Чонгук даже не оборачивается к нему — одной рукой все еще водит по тачпаду, другой нетерпеливо машет: «Развернись спиной». Тэхен слушается. Упирается ладонями в спинку дивана, прогибает поясницу, выставляя себя на показ, на пытку, на милость. Внимательный взгляд Чонгука скользит по нему, а в следующий момент пальцы приближаются, чтобы вытянуть шарики. Первый выходит легко. Второй — теснее, с легким сопротивлением, и Тэхен охает. Третий — резко, с намеренной жестокостью, и он срывается на крик — от того, как хорошо, как пиздецки больно, как невыносимо приятно все это чувствуется. Вот она — пустота. Его ногти впиваются в ладони так, что на коже остаются лунки, а дыхание превращается в прерывистые стоны. — Повернись ко мне, — командует Чонгук, и Тэхен, дрожа всем телом, повинуется. И тут происходит страшное. Чонгук берет его заключенный в тиски кольца член, мокрый, пульсирующий — и начинает дрочить так, чтобы каждый стон, спрятанный за зубами, вышел наружу. Из глубин тела Тэхена поднимается волна — скорый оргазм, готовый переломать ему позвоночник. Паника захватывает его — сердце колотится, как птица в клетке, дыхание перехватывает, ведь он понимает: Чонгук даже не смотрит на него! Он делает ему хорошо — и одновременно что-то обрезает в фотошопе на экране, совсем незаинтересованный в нем, и протест поднимается глубоко внутри. Нет, только не так. Остановись! Не надо, блять! На помощь… Но его игнорируют. — Нет! Я так кончу! — вырывается у Тэхена отчаянный крик, и он тут же хлопает ладонью по собственному рту, в ужасе понимая, что нарушил правило: без разрешения — ни слова. Он с дрожью смотрит, как Чонгук звереет на глазах. Он хватает Тэхена за ошейник, с силой стаскивая его с дивана на пол, как собаку, и тот падает с глухим стуком, широко раскрыв глаза, и сердце его ухает в бездну. Тэхен не может не замереть, созерцая его строгую красоту, окрашенную в неистовство, но это ненадолго. Ему прилетает сильная пощечина — не та, что щиплет, а та, что отрезвляет сознание покруче ведра ледяной воды. От нее у Тэхена поднимается звон в ушах, перед глазами мелькают искры, а щека вспыхивает огнем. Чонгук стоит над ним, дышит тяжело, грудь вздымается, и он, кажется, действительно в бешенстве. — Дай руку, — холодно говорит Чонгук. Тэхен бездумно протягивает ему трясущуюся конечность — пальцы дрожат так, что он едва не промахивается и не кладет ее мимо ладони Чонгука, а в горле застревает ком, который он с трудом проглатывает, чувствуя, как сердце бьется где-то в висках. — Что, если я возьму вот этот пальчик, — Чонгук берет его мизинец между большим и указательным, — и… — он плавно тянет фалангу в сторону до предела, где сустав начинает сопротивляться, — чуть-чуть его подредактирую? Тэхен дышит так часто, что у него перед глазами темнеет по краям. Сухожилия натягиваются, и все тело замирает в ожидании щелчка, которого еще нет, но который уже звучит в голове. Воздуха не хватает. Пульс колотится где-то в висках, в горле, в паху — везде сразу. Чонгук смотрит на него сверху вниз, в глазах уже нет бешенства; только тяжелое разочарование. Настоящее оно или же наигранное, Тэхен не может понять, но по всему его телу скребут когти, и он готов на все, лишь бы Чонгук снова стал им доволен. — Хочешь, чтобы я прекратил? — спрашивает он тихо. — Скажи стоп-слово, Тэхени, иначе я позабочусь о том, чтобы ты никогда больше не нарушал мои правила. И в этот момент Тэхена накрывает ледяной ужас. Какое же было стоп-слово? Какое? Мысли мечутся в панике, в голове пролетают города, книги, имена, цитаты — но не то, не то! Он не может вспомнить! Ему правда сейчас сломают палец? Серьезно? Страх хватает за горло цепкой хваткой, такой же сильной, как у Чонгука, держащего его в плену, и сжимает трахею так, что дышать становится невозможно. В ушах начинает гудеть, как перед обмороком. — Лучше вдохни поглубже, — удивительно заботливо советует Чонгук. О господи, как же страшно! Он чувствует, как по спине бегут мурашки, как живот сводит спазмом, как член пульсирует от извращенного возбуждения — потому что даже в этом ужасе он желает Чонгука. Желает его власти. Желает его милосердия. Желает всего. — Один, два, три… И… Ничего не происходит. — Шучу, — говорит он вдруг, и улыбка расцветает на его лице — широкая и мальчишеская. — Не буду я тебе ничего ломать. Совсем глупый, что ли? И тут же, без церемоний, он подносит руку Тэхена к своим губам и целует каждый палец — медленно, с уважением, с такой нежностью, что у Тэхена подкашиваются ноги, хотя он и так сидит на полу. Он не понимает почему, но чувствует, как по щекам заскользили слезы, смешиваясь с потом и слюной, и он не может их остановить, не может сдержать и истерического смеха, вырывающегося из груди, потому что эйфория от облегчения затуманивает ему мозг. — Иди сюда, — говорит Чонгук, подхватывая Тэхена на руки — и несет до кровати, вверх по лестнице, как принцессу из сказки. Аккуратно укладывает на простыни, поправляет черные волосы, целует в нос, в щеку, в уголок рта. Тэхен чувствует себя оголенным проводом, пока стирает мокрые дорожки с лица, и смотрит, как Чонгук с неизменным обожанием смотрит на него. — Что мне для тебя сделать? — Тэхену уже без разницы. Лишь бы тело перестало гореть заживо. Он молчит, но Чонгук и не ждет ответа — он уже принял решение. — Идея, — тянет он задумчиво. — Ты, вроде как, хотел меня поиметь? У Тэхена перехватывает дыхание. — К сожалению, сейчас полноценную сессию тебе устроить не могу, но… — Чонгук ложится на кровать — головой к краю, запрокидывая шею так, что становится видно, как бьется жилка на его горле. Он придвигает Тэхена за бедра к себе, пока тот не оказывается стоящим прямо над его лицом. — Хочешь, отомсти мне? — голос Чонгука приглушен, но в нем звенит сталь. — Не сдерживайся. Разозлись на меня за то, как я обращался с тобой. Давай же, Тэхени! Он толкается бездумно — слепо, жадно, жестко настолько, что чувствует, как его лобок с глухим стуком бьется о челюсть под ним. В голове взрывается белым: что он творит, господи, что он творит, но Чонгук сам направляет его бедра, и только подрагивающие колени выдают, чего ему это стоит. Его член принимают так туго и так горячо, что рассудок покидает тело: есть только сильное тело под ним, податливый рот и тазовая кость Чонгука, о которую Тэхен бьется лбом каждый раз, пока делает новый толчок, — раз, другой, третий — и мир начинает угасать. Зрение отключается первым: перед глазами лишь белый шум. Потом слух — звуки схлопываются в вакуум. Осязание уходит последним, оставляя после себя только пульсацию — горячую, нестерпимую, заполняющую каждую клетку. Он приходит в себя оттого, что не может вдохнуть… Нет, не он. Это Чонгук. Чонгук под ним не дышит. Мысль пробивается сквозь пелену: он должен встать, но тело не слушается, и Тэхен просто не может пошевелиться; все мышцы сводит. Чонгук стаскивает его с себя сам — и Тэхен падает на кровать рядом, все еще не понимая, что происходит. Сквозь звон в ушах пробивается страшный кашель, от которого хочется зажмуриться. Чонгук прочищает горло так, словно пытается выплюнуть собственные легкие, и Тэхена накрывает ледяной волной ужаса. «Прости, я, кажется, отключился…», — он снова и снова повторяет слова извинений, но Чонгук не злится — или ощущения Тэхена настолько притуплены, что он даже этого не может уловить. Он промаргивается и первое, что видит — обеспокоенное лицо Чонгука. В его глазах плещется такой неприкрытый страх, что у Тэхена внутри все обрывается. — Бедный мальчик, я тебе совсем умотал, да? — непонятно, Чонгук так хвалится или правда переживает, но Тэхену хочется только завыть. Он не уверен, можно ли ему вслух попросить, и надеется, что до Чонгука дойдет, что ему сейчас не жалость нужна, а член, и пожестче. — Куда тебе член? Ты от минета только что себе чуть лоб не рассек. Подожди, я сейчас приду. Оставшись наедине с собой, Тэхен наконец замечает, как сильно гудит в голове. Видимо, приложился он и вправду неслабо. Чонгук возвращается быстро — в одной руке бутылка воды, в другой целлофановый пакет с, кажется, замороженным мясом, замотанным в тонкое полотенце. Он ложится рядом и прикладывает холодное ко лбу Тэхена. Облегчение приходит само собой, от перепада температуры аж мурашки побежали. — Миленький комплимент моему мастерству, между прочим, но в следующий раз будь поаккуратнее, — голос Чонгука хриплый, севший то ли от нервов, то ли от того, как Тэхен отъебал ему глотку. Он смотрит на Тэхена так, будто тот только что воскрес у него на глазах. — От минета еще никто не умирал, — Тэхен тянет руку вверх, чтобы потрогать ушиб, но Чонгук перехватывает его запястье на полпути и укладывает ту обратно на кровать. — Да не от минета, а от того, как ты ударился. Сильно болит? — Тэхен коротко качает головой — движение выходит резким, и лед больно царапает его кожу. — Будем надеяться, что шишка не вскочит. — Я еще никогда не был возбужден, в слезах и с куском мяса на голове, — Тэхен произносит это с абсолютно серьезным лицом, но в нем проскальзывает что-то от прежнего, насмешливого себя. Чонгук сначала тихо посмеивается, потом громче, а через секунду уже хохочет во весь голос. Тэхен фыркает, запрокидывая голову, и тут же морщится — отдача проходит по затылку неприятным толчком. Он тянется ко лбу, нащупывает край замороженного куска и одним движением снимает говядину со своей головы. Та падает на пол камнем, и Тэхен даже не смотрит, куда она приземлилась. Вместо этого он переворачивается на бок, прижимается грудью к разгоряченному Чонгуку и кладет ладонь ему на шею. Греет руки. Они лежат так какое-то время, пока Тэхен оставляет поцелуи вдоль его шеи, а Чонгук гладит его по спине ногтями. — Надо мне на потолок соорудить зеркало, — выдыхает Чонгук. Он очень красочно представляет, как в этом потолке отражается Тэхен, извивающийся сверху. Он сам — снизу, с раскиданными по подушке волосами и мутным от удовольствия взглядом. От картинки в голове становится жарко, и Тэхен аккуратно садится, придвигаясь ближе, и кладет ладони ему на бедра, крепко так сжав. — Смотрю я на это тело, — его голос звучит глухо, — и понимаю, — пауза. Так и хочется закончить фразу как-то романтично, но — нет. — Объездить. Срочно. Чонгук медленно опускает взгляд с потолка, встречается с глазами Тэхена, и внутри что-то щелкает. Если подумать, тот только что чуть не убился об чонгукову тазобедренную кость, сидит сейчас с припухшими от слез глазами и, судя по тому, как осторожно держит голову, все-таки заработал себе сотрясение, но чуть ли не первое, что он делает, — это изъявляет желание покататься сверху. — Тэхени? — Чонгук обращается к нему явно без надежды на переспорить. — У тебя травма черепа. — У меня уже часа два каменный, — парирует Тэхен мгновенно. — И, знаешь, что-то мне подсказывает, что травма черепа — меньшая из двух проблем. Он тянет резинку чонгуковых шортов вниз, оголяя член, и впивается во внутреннюю часть бедра. Пальцы тут же начинают выписывать ленивые круги на горячей коже, дразняще не касаясь самого главного. — Иди сюда, — зовет Чонгук тихо и манит его к себе, приглашая оседлать свои бедра. Проводит ладонями вверх по пояснице, по лопаткам, останавливается на плечах и чуть сдавливает. — Ты точно в порядке? — он все еще, видимо, сомневается, но тело предает быстро — он подается вперед, ближе, и колени скользят по простыне. Тэхен находит очаровательным, что под конец их сессии Чонгук потерял всякое терпение. — Точно, — Тэхен кивает и тут же морщится от боли в височной доле. — Бля. Почти точно. Чонгук притягивает его к себе, и на его лице расцветает самая красивая улыбка, которую Тэхен только видел. — Я люблю тебя, — говорит вдруг Тэхен, глядя на него снизу вверх, и он даже не пытается звучать как-то необычно — такие важные слова вылетают сами по себе. Просто поразительно, какие чувства тот заставляет его испытывать из раза в раз. Дав признанию выскользнуть изо рта, он не ударяется в сожаление, но чуть смущается, когда лицо Чонгука вытягивается в первородном шоке. В комнате тихо, не считая шумного дыхания обоих. — Ты просто головой ударился, — наконец произносит Чонгук со смешком. — Завтра пройдет. Но губы уже находят губы, и поцелуй выходит соленым — то ли от слез, то ли от пота, то ли от того и другого сразу. И Тэхен целует в ответ так, будто эти чувства и правда могут пройти завтра. Чонгук ловит эту мысль раньше, чем она успевает сформироваться до конца, и внутри разливается тягучее чувство, потому что Тэхен боится. Боится, что это пройдет. «Ничего не пройдет, — успокаивает его Чонгук, и Тэхен вздрагивает от неожиданности, что его мысли, кто бы мог подумать, снова прочитали. — Ничего не пройдет, понимаешь? Мы любим друг друга». Тэхен всхлипывает прямо в поцелуй — то ли от облегчения, то ли от нетерпения. Такая простая и логичная истина, что уже не имеет значения ничего, что будет впереди; и Тэхен не может не оторваться, чтобы затем взять лицо Чонгука в две свои ладони и рассматривать с дотошностью, какой он безумно красивый и сексуальный. Тэхен проводит большим пальцем по его скуле, очерчивает линию челюсти, спускаясь к губам — останавливается, чувствуя, как Чонгук приоткрывает рот в ожидании. Он наклоняется ближе, и их лбы соприкасаются, а дыхание смешивается. Тэхен смотрит в глаза Чонгука, в эти черные, бездонные глаза, в которых отражается он сам, и открывает рот. Вязкая слюна собирается на языке, и он позволяет ей стечь с нижней губы прямо в приоткрытый рот Чонгука. Та падает на язык, и Чонгук сглатывает сразу, позволяя кадыку резко подскочить, и облизывает губы. Тэхен так глубоко в этом всем, что даже не замечает, как Чонгук смазывает себя. Сосредотачивается, только когда тот прохладной из-за лубриканта рукой шлепает его по ягодице. Тэхен приподнимается на коленях, наводит член Чонгука куда надо — и садится так медленно, что чувствуется каждый миллиметр — как он раскрывается и обхватывает изнутри. Этот жар чужого тела и пульсация члена просто потрясающие, потому что то, как Чонгук дрожит под ним, пытаясь сдерживаться, заводит до страшного. Чонгуку титанических усилий стоит побороть порыв схватить Тэхена, повалить его лицом в подушки и выдолбить до смерти, и Тэхен, поймав на этой мысли Чонгука, не удерживает улыбки. Быть желанным приятно, но гораздо приятнее знать это от первоисточника. — Не скалься, — угрожает ему Чонгук, но его прерывает свой же выдох, когда Тэхен с силой сжимается — он чувствует, как член внутри нервно дернулся, и болезненное возбуждение начинает брать над ним верх. Тэхен чувствует, как мышцы живота напрягаются при каждом движении и как внутри все сжимается вокруг Чонгука, когда он с силой шлепается о его бедра. Чертово кольцо на собственном члене, которое не дает ему кончить. Эта пытка, распирающая изнутри давлением, и от этого ощущения все становится в разы по-мазохистски острее. Руки Чонгука на его бедрах сжимаются до синяков, задавая темп, и Тэхен ускоряется, прыгая на Чонгуке так, что кровать начинает жалобно подвывать в такт. Стоны срываются с его губ, и тот ловит их ртом, впиваясь в его губы, глотает эти звуки и хочет еще. Тэхен чувствует эту жадность как свою собственную. Чонгук подмахивает снизу резко и сильно, навстречу каждому движению, и Тэхен вскрикивает, запрокидывая голову. Мысли плавятся. Свои, чонгуковы — уже не разобрать. Сплошной поток: «Бля, бля, бля, как же хорошо, глубже, еще, боже, я сейчас, кольцо, сними, сними, ПОЖАЛУЙСТА». Чонгук на мольбы не обращает внимания, только сжимает рукой его член — мокрый, пульсирующий, запертый в тисках — и начинает надрачивать в такт движениям. Тэхен почти взвизгивает от этого, останавливается, но Чонгук не дает, толкается в него снизу, заставляя продолжать. — Терпи, — шепчет Чонгук, и голос срывается в хрип. — Еще немного. «Не могу, — бьется в голове Тэхена, и Чонгук это явно слышит, судя по его довольной роже. Чувствует пульсацию, знает, сколько миллиметров осталось до приближающегося взрыва. — Пожалуйста, Чонгук, я не могу, я сейчас умру, я разорвусь, сними, сними, сними-и». Над ним сжаливаются — Чонгук тянется к кольцу. Пальцы скользят по мокрому члену, нащупывают — и одним движением освобождают Тэхена. В ту же секунду он открывает рот. Широко. Ждет. Тэхен смотрит на него сверху вниз — видит мутные глаза; зрачки заняли всю радужку, губы опухшие, рот гостеприимно открыт. Чонгук хочет почувствовать его вкус, Чонгук хочет его, и эта мысль — последняя, перед тем как ему сводит низ живота сладкой судорогой. Он сжимается вокруг Чонгука так сильно, что не может вдохнуть. Каждая мышца напрягается, выгибается спина, пальцы ног поджимаются сами собой, впиваясь в простыню. Первая вспышка бьет в позвоночник — от самого низа до затылка, рассыпаясь искрами под кожей. Вторая — взрывается в паху, горячо, нестерпимо, вышибая воздух из легких. Третья — растекается по животу, по груди, по кончикам пальцев, заставляя дрожать каждую клетку. Тэхен задушено взвывает, но не слышит себя; только чувствует, что кончает резко и мощно. Все летит Чонгуку на лицо, и тот ловит сперму языком, довольно облизывая губы, и, кажется, приговаривает «Умница, такой умница», но Тэхена так сильно трясет, что он не может разобраться, что происходит. Он слышит, что Чонгук сглатывает — и от этого звука внутри Тэхена все сжимается. По вискам стекает пот и дрожат колени. Пальцы онемели от того, с какой силой он в вцепился в крепкие плечи Чонгука. Наконец, чувствует тяжесть собственного тела, которое вот-вот рухнет, потому что мышцы отказали окончательно и бесповоротно. Он падает грудью поверх Чонгука, лбом утыкаясь в скользкую из-за своей же спермы скулу. Он помнит, что Чонгуку нравится, когда он доедает, поэтому, игнорируя свои горящие огнем мышцы, принимается водить языком по его коже, слизывая везде, где испачкано. Из-за этого Чонгук, что прежде спокойно ждал, пока Тэхен придет в себя, теперь нетерпеливо толкается внутрь, выбивая из его горла задушенный вздох. — Не останавливайся, — шепчет он куда-то в шею Чонгука, и голос звучит так счастливо и так разбито одновременно. — Кончи в меня, хён? Чонгук сжимает его в объятиях и берет его глубоко настолько, что Тэхену кажется, что его член достает ему до позвоночника, потому что он совсем не может ничего, кроме как бессильно постанывать. Его расслабленное горячее тело принимает Чонгука с дрожью, и внутри все еще пульсирует после оргазма. Когда Чонгук начинает двигаться рвано и дышать чаще, Тэхен понимает, к чему все идет — и заставляет себя поднять голову, чтобы получить удовольствие от просмотра лица кончающего Чонгука. Это требует усилий. Голова тяжелая, налитая свинцом, шея едва слушается, веки слипаются от пота и слез. Но Тэхен пересиливает себя — разлепляет ресницы, фокусирует мутный взгляд на лице напротив и замирает. Боже, Чонгук прекрасен. Тэхен думает об этом каждый раз, когда видит его, но сейчас… Это сосредоточенное выражение, будто он решает сложнейшую в мире задачу — брови чуть сведены к переносице, между ними залегла тонкая складка. Глаза закрыты — и Тэхен знает, что там, под веками, взрывается что-то цветное и яркое. Побагровевшие от поцелуев губы с колечком на нижней приоткрыты, ловят воздух рваными глотками. Ноздри раздуваются при каждом вдохе. Челюсть напряжена до проступивших желваков. На шее вздулись вены. По виску скатывается капля пота, запутывается в волосах. Тэхен наблюдает — и не может насмотреться. Он впитывает каждую деталь, каждую микроскопическую перемену, пробегающую по лицу Чонгука. А потом чувствует, как тот ломается. Чонгук подается вперед, вколачиваясь в Тэхена так, будто хочет пробить насквозь, соединиться навсегда, стать одним целым уже не только в переносном смысле. Замирает на пике — и Тэхен чувствует, как внутри разливается горячее, и эти обжигающие волны идут одна за другой, и каждая длится дольше предыдущей. Чонгук кончает долго, толчками, и Тэхен чувствует себя заполненным и идеальным. Когда все заканчивается, Чонгук открывает глаза. Зрачки такие широкие, что радужки почти не видно — только тонкая кайма вокруг бесконечной черноты. Взгляд расфокусированный, отсутствующий, но при этом направленный прямо на Тэхена. Чонгук смотрит сквозь него, в него, за него — и видит что-то, чего Тэхену не подвластно понять. Они молчат какое-то время, тяжело дыша, и Чонгук аккуратно стаскивает Тэхена с себя. Он чувствует, как член Чонгука выскальзывает из него с влажным звуком, от которого по коже бегут мурашки. Чувствует, как следом начинает вытекать то, что Чонгук оставил внутри, и это ощущение такое интимное, что хочется зажмуриться и никогда больше не открывать глаза. — Хочешь пить? — и этот невинный вопрос так не вяжется с тем, что было во время самой сессии — этот бережный тон, эта забота в севшем голосе… Очаровывают. Тэхен бессильно кивает. Пить хочется невыносимо — в горле пересохло так, что язык прилипает к небу. Он лениво скользит взглядом по телу Чонгука, пока тот не садится на край кровати, и замечает на его плече красный след от ногтей. Свежий и яркий, налившийся кровью под кожей. Тэхен присматривается — следа всего три. Будто Тэхен был настолько в трансе, настолько глубоко в их удовольствии, что даже не смог схватить Чонгука нормально. Пальцы просто не слушались, соскальзывали, и не смогли сомкнуться как следует. — И кто эта трехпалая сука? — иронично спрашивает он, кивая на плечо. Чонгук прослеживает за его взглядом, смотрит на след, и на его лице появляется выражение — такое довольно-сытое, будто он не царапины рассматривает, а произведение искусства. — Это сова, — отвечает Чонгук серьезно, встает с кровати — и с грохотом чуть не падает, запнувшись обо что-то ногой. — Блять… Тэхен приподнимает голову, чтобы увидеть, что случилось, и прыскает. На полу валяется тот самый кусок мяса — злосчастная говядина, накрытая полотенцем. Она сиротливо размораживается на полу. — Споткнулся об эту корову ебучую, — сообщает Чонгук, потирая ушибленный мизинец на ноге. — Нельзя так о еде, Чонгук. — Иди нахуй, — беззлобно отвечает Чонгук, наклоняется, поднимая мясо с пола и брезгливо держа его двумя пальцами, спускается по лестнице на первый этаж. «Я только оттуда», — мысленно отвечает Тэхен, довольно улыбаясь тому, как сострил. Тишина длится секунду, а потом в голове раздается голос Чонгука — такой отчетливый, будто тот стоит совсем рядом: «Ого, как тебе там?» Тэхен фыркает, прикрывая глаза. «Ты нарываешься на похвалу?» «Уже звучит как похвала, — прилетает мгновенно, и Тэхен чувствует в этих словах широкую улыбку Чонгука. — Благодарю за пять звезд моему сервису». «Я передумал. Сниму одну звезду за то, что я щеку прикусил, когда ты мне по лицу влепил». Пауза. Тэхен слышит, как копошения Чонгука на первом этаже прекращаются. «Ха? — доносится наконец. — Да ты же потек из-за этого». Тэхен морщится, будто Чонгук может это увидеть. Хотя, скорее всего, почувствовать — он почувствует. «Что за слово ублюдское: «потек»? Я же не омега какая-то». Снизу доносится звук — что-то среднее между фырканьем и ржанием. А потом шаги по лестнице, быстрые, тяжелые, и голос — уже вслух, веселый и канючащий: — Омежка, омежка, омежка… Чонгук появляется в его поле зрения с бутылкой воды в одной руке и сияющей любимой улыбкой на лице. — Пошел нахуй, — язвительно вторит ему Тэхен. Чонгук кидает в него бутылку, целясь прямо в живот, и Тэхен группируется в последний момент. Ловит ее, прижимает к груди и торжествующе смеется, но недолго — в следующую секунду Чонгук уже наваливается на него сверху, тыкая пальцами в бока, в ребра, подмышки — везде, где Тэхен самый чувствительный. Тэхен дергается, пытается увернуться, но сил нет, и он просто извивается под Чонгуком, смеясь до выступающих слез. — Прекрати! — выдыхает он между приступами. — Чонгук, блять, я сейчас задохнусь! — Давай, — довольно рычит Чонгук, не останавливаясь. — Пополним коллекцию твоих сегодняшних подвигов. Наконец он сдается — падает рядом, тяжело дыша, и с силой притягивает Тэхена к себе, как плюшевую игрушку, укладывается головой на тэхеново плечо. Наверное, теперь отчетливо слышит, как бьется его сердце — быстро и суматошно. Чонгук гладит его по животу своими горячими, влажными от пота ладонями. Пальцы — те самые, о которых Тэхен, брошенный, мечтал на полу час назад, — гладят его кожу. Медленно и ласково, будто Тэхен сделан из самого дорогого шелка. — Ты такой, такой молодец, Тэхени, — воркует он, и голос его звучит совсем иначе — с особенной нежностью, от которой у Тэхена — неожиданно для себя — внутри все плавится. — Так хорошо держался. Столько вытерпел. Тэхен молчит какое-то время, наслаждаясь расслаблением мышц. Тело наконец перестало дрожать, пульс выравнивается, и только приятная, тягучая истома разливается по каждой клетке, заставляя веки тяжелеть. — Когда ты мой палец в захват взял, я реально подумал, что ты мне его сломаешь, — наконец заговаривает он тихо, глядя в потолок. Чонгук хмыкает, продолжая гладить его живот. Тэхен чувствует, как по коже скользят его подушечки пальцев. — А ты вспомнил стоп-слово? — Не-а, — Тэхен усмехается собственному идиотизму, утапливая голову глубже в подушку. — «Сова», — подсказывает Чонгук, и в голосе его слышна улыбка. Тэхен как-то обиженно морщится, находя тот факт, что он не осилил запомнить слово из двух слогов, личным оскорблением. Он даже поворачивает голову, чтобы бросить на Чонгука возмущенный взгляд, и замирает. Чонгук лежит на боку, подперев щеку рукой, и смотрит на него сверху вниз с таким выражением, от которого у Тэхена внутри все переворачивается. Черные волосы разметались, падают на глаза влажными прядками, и Чонгук то и дело сдувает их со лба. Губы тронуты ленивой улыбкой, и металл пирсинга поблескивает в тусклом свете, когда Чонгук облизывается. «Красавец», — пролетает у Тэхена в голове, и он немного смущается, когда Чонгук игриво ему подмигивает, а затем заговаривает: — Я вообще не планировал, если что, тебя пугать. В моменте адреналин в голову ударил, захотелось посмотреть, запаникуешь ли ты. — Ты сука, — беззлобно тянет Тэхен. — Ага, — Чонгук, приподнявшись на локте, склоняется ниже и целует его в шею — туда, где на коже темнеет метка с его именем. Губы горячие, пирсинг холодит, и от этого контраста по позвоночнику Тэхена бегут мурашки. Он вздрагивает, но позволяет Чонгуку эту приторную нежность все равно. — Но ты держался достойно. Даже когда понял, что не помнишь, ничего вслух не сказал. Терпел, — шепчет Чонгук куда-то в сгиб плеча, и Тэхен чувствует вибрацию от его голоса. — У меня просто язык от ахуя отсох, — Тэхен кривит губы, закатывая глаза к потолку. Чонгук фыркает, отрываясь от его шеи, и Тэхен видит, как пляшут смешинки в его глазах. — Без разницы, — Чонгук со смешком проводит пальцем по его ключице, вырисовывая узоры. Татуировки на его руке смешиваются в полумраке, черные линии тонут в тени, и Тэхен ловит себя на мысли, что мог бы смотреть на эту руку вечно. — Если бы ты сразу заныл, я бы, наверное, расстроился. Ты мне доверяешь, поэтому все так тихонько гладко прошло. — Не, я просто тормозной адово, — смущенно бормочет Тэхен. — И это тоже, — Чонгук щиплет его за бок. — Но это я и так знал, — Тэхен шипит, пытаясь отбиться, но сил нет, и он просто жмурится, чувствуя, как Чонгук довольно смеется где-то над ухом, а в следующую секунду снова примирительно гладит. — Я чуть позорно не спустил, когда ты прокричал «Я так кончу!»… Такой у тебя голос был разбитый, боже, не думал, что ты такие звуки издавать умеешь. — Не привыкай, это была одноразовая акция. — Ну-у, Тэхени, — Чонгук складывает брови домиком, и на его лице появляется такое притворно-жалобное выражение, что Тэхену хочется одновременно закатить глаза и засмеяться. — И что, даже челюсть мне выламывать не будешь членом? Укол вины жалит прямо в душу — ну кто же знал, что, толкаясь в чью-то глотку, надо при этом и самому не разбить свой лоб о тазобедренную кость партнера? Тэхен вспоминает тот глухой стук, с которым его голова встретилась с костью Чонгука, и как на секунду погас свет. — Прости, — шепчет Тэхен, отворачиваясь. — Нет, — голос Чонгука становится жестче, и Тэхен чувствует, как пальцы перестают гладить и сжимаются на его подбородке, разворачивая лицо обратно. Чонгук смотрит на него в упор. — Никогда не извиняйся за то, что отдаешься мне. Если мне суждено подохнуть, пусть лучше от твоего члена в глотке, чем от чего-то скучного. Инфаркт там. Или самолет. Нет, самолет еще ладно… — Можно умереть от сосульки, например, — подкидывает ему идею Тэхен. — Но в Бразилии почти не бывает снега, хотя… — Чонгук щурится, кажется, всерьез задумываясь о поставленном вопросе. — Вероятность умереть от сосульки в Сан-Паулу мала, но не равна нулю. Неординарных людей понять не так легко, но у Тэхена, кажется, получается.

***

30 минут до рейса Сан-Паулу — Сеул

Они стоят у стойки регистрации в аэропорту Гуарульос, и Тэхен чувствует себя последним идиотом. Он забыл. Забыл забронировать места онлайн, хотя Чонгук напоминал ему об этом вчера днем, когда они лежали в обнимку на диване и Чонгук выцеловывал его плечо, бормоча что-то про «проверь билеты». Тэхен тогда отмахнулся, пообещал сделать ближе к делу, а ближе к делу… Чонгук уже спал. Тэхен до сих пор чувствует на губах вкус того прощания. Они не планировали последнюю ночь — она случилась сама собой, как и все между ними. Чонгук купил бутылку кашасы в «поджопнике», которым Чонгук филигранно обозвал магазинчик под домом, и через час они уже валялись на полу, потому что до кровати не дошли. Тэхен помнит, как Чонгук смеялся со всякой ерунды, запрокинув голову и разметав вороные волосы по ламинату. Помнит, как они целовались под аккомпанемент металкора из колонки. Помнит, как Чонгук брал его прямо там, на полу, по-животному жестко и очень самозабвенно одновременно, и шептал что-то на ухо — по-корейски, по-английски, по-португальски, мешая все сразу. Оказалось, пьяный Чонгук во время секса не затыкается совсем. Он помнит, как проваливался в сон в объятиях, чувствуя, как тот гладит его по голове, перебирает волосы, целует в висок, но в итоге проснулся только он один. Чонгук лежал рядом, но спал мертвым сном. Алкоголь, усталость, плюсом ранний подъем на съемку сделали свое дело — он вырубился знатно. Тэхен смотрел на него тогда и чувствовал, как внутри разрывается что-то. Он хотел разбудить. Хотел, чтобы Чонгук проводил его. Хотел последний поцелуй, последнее объятие, последнее «пожалуйста, останься». Но Чонгук спал, а Тэхен не стал его будить. Он просто стоял над своим мужчиной, сжимая в руках телефон — единственную вещь, которую Тэхен принес с собой, чтобы пропасть на полторы недели у Чонгука в квартире, — и смотрел. Запоминал. Как подрагивают ресницы. Как приоткрыты губы. Как вздымается грудь. Как татуировки на руке обвивают запястье, забираясь на плечо. Сейчас Тэхен стоит в аэропорту, и внутри все еще ноет от прощания, которого не было. — Наверное, ты коришь себя за то, что рассказал мне все, — вдруг говорит Юнги, не поворачивая головы. Тэхен вздрагивает, возвращаясь в реальность. Смотрит на друга — как всегда, тот слегка сутулится с каменным лицом, только желваки чуть играют на скулах. Они знакомы много лет, и Тэхен иногда ловит себя на мысли, что Юнги знает о нем больше, чем кто-либо другой, ведь откуда он взял, что ранее в такси тот действительно сокрушался о том, что разрушил чье-то счастье, пока сам получал от жизни все? — И в этом ты неправ, — продолжает Юнги, и голос его звучит ровно. — Я благодарен тебе. Тэхен хочет сказать, что Юнги не за что его благодарить, но женщина за стойкой, смотрящая на них сквозь толстые линзы очков с выражением, которое ясно говорит: «Вы мне уже надоели, а я вас еще даже не обслужила», заговаривает: — Документы. Причем на португальском, который Тэхен за два дня выучил ровно настолько, чтобы понимать «сколько стоит» и «спасибо». Чонгука тут в качестве переводчика не хватает. Его сейчас в принципе не хватает. — Можно нам вместе? — Тэхен обращается к сотруднице на английском. Женщина вздыхает так, будто он признался в убийстве. Что-то быстро щелкает по клавиатуре, и Тэхен видит, как на мониторе мелькают ряды, ряды, ряды… — Парные места — платная услуга, — выдает она наконец с явным удовольствием от того, что может испортить им день. — Ряд 18 и ряд 24. — Да хоть где-нибудь, только вместе, — бормочет Тэхен, протягивая кредитку. Юнги молча принимает свой посадочный, прячет его в карман сумки и отходит в сторону. Тэхен забирает билеты, смотрит на цифры — 18A и 18В — и чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается. Пути назад реально уже нет. Он оборачивается, ища взглядом Юнги, и видит его у окна с видом на взлетную полосу. Лицо по-прежнему непроницаемое, но Тэхен видит, как сильно он напряжен. Видит то, на что раньше не обратил бы внимание. Раньше Тэхен в принципе не умел смотреть. Ему для коммуникации даже слов не хватало, поэтому все проблемы во взаимоотношениях с людьми игнорировались и копились. А теперь, после того, как он узнал, каково это — чувствовать человека без слов, считывать эмоции через кожу, — теперь он не может иначе. Каким-то образом ему стало интереснее всматриваться в людей. Ведь их мысли и чувства ему так запросто не услышать, как с Чонгуком, так что приходится проявлять интерес самому. Нужно замечать то, что скрыто под масками. И сейчас под маской Юнги он видит столько печали, что хочется отвернуться. Он встает рядом и тоже принимается смотреть на самолеты. — Ты как? — спрашивает тихо. — Нормально. — Хён, — назидательно кидает Тэхен, а потом вздрагивает, надеясь, что Юнги не заметит. Слово «хён» теперь не может ассоциироваться ни с чем цензурным. В голове Тэхена мгновенно всплывает, как он выдыхал это слово в самый интимный момент, как оно звучало в его устах одновременно нежно и грязно, как от этого звука у Чонгука лопалось терпение. Каким-то образом обращаться так к Чонгуку оказалось их общим кинком, и теперь Тэхен боится, что любое обращение к любому старшему будет вызывать у него эти воспоминания. — Я думал, — говорит наконец Юнги, и голос его чуть заметно ломается. Тэхен видит движение кадыка, видит, как напрягаются мышцы шеи, как он сжимает челюсть, пытаясь удержать лицо. — Думал, мы с тобой вернемся в Сеул, я разберусь с делами, он разберется со всей этой… ситуацией. А потом мы встретимся на берегу и поговорим. Я не думал, что… Он замолкает. Недоговаривает явно. Тэхен знает это чувство — когда слова застревают в горле, и просто физически не можешь произнести вслух то, что гложет. Сам так делал миллион раз. — Что все так закончится? — заканчивает Тэхен за него. Юнги криво усмехается. — Что он посмотрит на меня самым отчаянно влюбленным взглядом, а потом скажет, что ему нужно пространство. Тэхен молчит, потому что слов нет. Потому что Чимин — хороший человек, Тэхен это знает, но хорошие люди тоже делают херовый выбор. Может, даже чаще, чем плохие, потому что слишком много думают о том, как бы не сделать никому больно, а в итоге делают больно вообще всем. — Он идиот. — Он не идиот, — из Юнги это вырывается слишком быстро. — У него просто обстоятельства. Внутри поднимается раздражение — не на Юнги, нет, даже не на Чимина. На ситуацию. На весь этот абсурд. — Какие обстоятельства? Решение номер один: «Юнги, я выбираю тебя». Решение номер два: «Юнги, я выбираю Вивьен». Решение номер три: «Юнги, я дурачок, который не умеет принимать решения, поэтому я сделаю больно всем, включая себя». И он выбрал третий вариант, хён. Третий! Голос Тэхена звучит громче, чем он планировал. Несколько человек оборачиваются, но ему плевать. — Он пытается поступить правильно. — Правильно для кого? Для Вивьен? Для ребенка? Для себя? Для тебя? Юнги молчит. И в этом молчании — в общем-то, все. Тэхен вздыхает, проводит рукой по лицу. Ладонь влажная, горячая. Он чувствует, как пульсирует кровь в висках, как колотится сердце. Он не хотел наезжать на Чимина. Честно. Просто смотреть на то, как Юнги — его Юнги, который всегда был скалой, опорой, самым устойчивым человеком в его жизни — разваливается на части из-за какого-то… какого-то… Тэхен не договаривает даже в мыслях. Потому что если он назовет Чимина мудаком, то предаст что-то важное — например, Чонгука, ведь Чимин — его лучший друг, хоть и для того беременность Вивьен оказалась большим потрясением. — Прости, — бормочет Тэхен. — Я не должен был так орать на тебя. — Нет, должен был, — Юнги усмехается уголком губ, и в этом выражении Тэхен видит усталую мудрость, которая всегда была в Юнги, сколько Тэхен его помнит. — Кто-то же должен злиться. — Хорошо, — Тэхен выдыхает, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — Давай я буду злиться на тебя, ты — на меня, и мы, как раньше, будем бросаться на амбразуру друг за друга. Они остаются стоять у окна, наблюдая за суетой у гейта. Люди тащат чемоданы, дети носятся между ног, кто-то громко разговаривает по телефону — обычная аэропортовая жизнь, которая течет мимо них. Тэхен думает о том, как странно устроен мир. У кого-то сейчас лучший день в жизни, кто-то летит в свадебное путешествие, кто-то — на похороны. А кто-то берет свое сердце в обе руки и разрывает на две части, и это не Тэхен, что кажется таким несправедливым по отношению к Юнги. Он ищет правильные слова, ведь у Юнги в свою очередь всегда были такие для него — все эти годы, когда Тэхен разбивался о жизнь, тот находил, что сказать, и сейчас Тэхен должен сделать то же самое. — Знаешь, что мне помогло, когда мы расстались? — Юнги поворачивает голову, смотрит вопросительно. — Ты. Ты мне помог тем, что делал вид, что ничего не случилось, пока я не перестал чувствовать боль при каждом воспоминании о нас, — и ведь это правда. После их разрыва появление метки его добило, а Юнги все равно звонил, писал, звал на кофе, обсуждал рабочие дела, шутил. Никаких драм, никаких выяснений отношений больше; он просто наблюдал, но, стоило Тэхену позвать его на другой край света, сорвался вслед за ним, не думая ни секунды. — Когда он разберется в себе — а он разберется, — ты будешь там. И он это вспомнит. Между ними повисает тишина, и ему кажется, что он что-то не то ляпнул. — Ты так изменился, — говорит Юнги негромко, и Тэхен чувствует, как внутри что-то переворачивается. — Я тебя даже не узнаю. — Это из-за фингала? — отшучивается Тэхен, толкнув Юнги плечом, и тот хмыкает тоже. — Он сильно на тебя повлиял. Очевидно, имеет в виду Чонгука. Имеет в виду этот месяц отпуска, который перекроил Тэхена с ног до головы, оставив след глубоко, там, где словами не достать. Тэхен смотрит на Юнги — на человека, который стоял рядом все эти годы, который видел его худшие версии, который не ушел, когда Тэхен заслуживал, чтобы от него ушли. Он чувствует резкую необходимость прижать этого мужчину к себе. Он обнимает Юнги впервые за столько времени. Резко, порывисто, как в старые времена, когда они еще могли позволить себе эту роскошь на постоянной основе. Метка с именем Чонгука на шее ужасно болит, словно кто-то прижигает кожу раскаленным железом, а вселенная насмехается: «Это не твое место, это не твой человек», но Тэхен терпит. Он жмется еще крепче, зарывается носом туда, где с силой бьется сонная артерия. Тук-тук. Тук-тук. Ровно, спокойно, надежно. Как всегда. Юнги медленно, будто не уверен, что имеет право — поднимает руки и кладет их Тэхену на спину. — Это жестоко, — его голос звучит глухо, потому что Тэхен практически душит его в своих объятиях. — Шесть лет рука об руку, но ты так сильно отстранился, а сейчас обнимаешь меня, — Тэхен чувствует, как сердце пропускает удар. — Я никогда тебе этого не говорил, — продолжает Юнги, и голос его заметно дрожит. — Но я еще не смирился с тем, что не смогу стать тебе ближе, чем он. — Юнги… — Дай сказать, — Юнги мягко его перебивает. — Мне и без какой-то ебучей метки на теле хватало знаний о тебе, чтобы понимать, что у тебя на уме. И тогда, когда метка только появилась, мне так горько было видеть, как ты усердно изображал счастье, лишь бы не пересекаться лишний раз со мной. Тэхен сбегал в чужие постели, потому что смотреть в глаза близкому человеку, которого ты предал своим равнодушием, было невыносимо. — Юнги, — он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Я люблю тебя. На удивление, Юнги улыбается не кривой усмешкой, которой он награждал весь этот разговор, а самой настоящей улыбкой — теплой и такой родной. Он поднимает руку и треплет Тэхена по щеке. — Этим ты мне Америку не открыл. И вообще, где твои манеры, почему не «хён»? Ох, почему же не «хён»…

***

7 дней до рейса Сан-Паулу — Сеул

(саундтрек этой сцены: «MXZI — MONTAGEM TOMADA Slowed»)

Где-то вдалеке, за черной гладью океана, угасает последняя алая полоса заката. Клубы сизого дыма висят в ночном воздухе — теплом и влажном, пахнущем бензином и сладковатым дымом марихуаны. Заброшенная промышленная зона на окраине Сан-Паулу оживает с наступлением темноты, о чем можно судить, завидев по краям огромной бетонной площадки, испещренной следами шин, десятки машин. Одни — потрепанные японские внедорожники с гудящими выхлопами, другие — низкие и широкие спорткары с агрессивным обвесом. Музыка — громкий бразильский фонк — борется с рокотом моторов и общим гулом голосов. Из темного, как смоль, «Инфинити» с тонированными стеклами сначала появляется нога в белоснежном, кристально чистом кроссовке, затем выходит и сам Тэхен. Он чувствует себя немного не в своей тарелке — аки переодетый аристократ на пиратской вечеринке. Его одежда — черные кожаные брюки, обтягивающие крепкие бедра, и просторная бордовая рубашка из мягкого шелка, расстегнутая на две пуговицы, соблазнительно оголяющая мышцы, — безупречна, но слишком уж выделяется на фоне моря полуобнаженных загорелых тел, ярких купальников и потертых джинсов. Несмотря на знойную погоду, он все равно предпочтет одеться во что-то, не сильно оголяющее тело, оттого и кажется в Бразилии чужаком. Он делает глубокий вдох, зачесав черную копну назад, и легкие наполняются душновато странной смесью морской свежести, сладости травки и сигаретного дыма. Чонгук выходит с другой стороны машины, и Тэхен не может не задержать на нем взгляд. Он воплощение этой ночи — в его облике та же дикая, необузданная энергия, что и витает в южноамериканском воздухе. Высокий, мускулистый, выточенный из бронзы — он притягивает к себе взгляды, о чем Тэхен узнает, мазнув глазами по стоящей ближе всего к ним компании. На Чонгуке черные рваные джинсы с цепочкой у бедра и майка, заканчивающаяся еще до пупка, оттого открывающая правильный рельеф пресса. На шее — массивная цепь, в ушах — серебряные колечки. Он оборачивается к Тэхену и притягивает к себе за талию. Пальцы Чонгука легко впиваются в его ребра, пересчитывая их, и Тэхен чувствует, как по спине бежит тепло. — Ты дрожишь, — констатирует факт Чонгук, наклоняясь так близко, что его дыхание касается истерзанного укусами уха Тэхена. Ему нравится, как Чонгук жесток с ним был вчера, но «ранения» дали о себе знать уже на следующий день, а к вечеру начали еще пощипывать. К слову о том, что он ударился о Чонгука… шишка, кто бы мог подумать, вскочила. И вот как он объяснит это Юнги, когда тот спросит, откуда она? «Хён, я ебал, мне сосали, и я ударился»? Сейчас у Тэхена только одна забота — прикрывать шишку прядями волос, но если сдвинуть их в сторону и рассмотреть получше, то уже можно сказать, что гематома точно перетечет в сочный синяк под глазом уже через пару суток. — А ты перестань меня лапать, — выдыхает Тэхен, игриво стукнувшись виском о голову Чонгука, — и тогда дрожать перестану. Чонгук ничего не отвечает, только заныривает носом в шею Тэхена, прижавшись к нему со спины, совсем не озабоченный тем, что они стоят посреди кучи людей, уже с хитринкой поглядывающих на них. Тэхен, не привыкший демонстрировать привязанность на людях — личное есть непубличное, — сначала пытается отодрать от себя Чонгука, но на того, видимо, нашла какая-то агрессивная нежность, и он просто не отпускает. Тэхен быстро смиряется и решает посмотреть, куда его привезли со словами «Тебе снесет башку». Перед ними раскинулась импровизированная трасса — узкая улица между старыми складами, освещенная фарами припаркованных машин и неоновыми вывесками. Людей здесь человек пятьдесят, может, сто. Кто-то сидит на капотах, кто-то стоит поблизости; они разговаривают, смеются. В руках банки с пивом или пластиковые стаканы. Картина такова: яркие бикини-топы, шорты, татуировки, загорелая кожа. Все смешивается в одну кашу, и перед глазами рябит. В этот момент к ним направляется группа парней. Коренастые, загорелые, излучающие ту самую брутальность, которой, кажется, должна быть пропитана вся Бразилия по законам стереотипов. Они что-то кричат на португальском, и Чонгук у его уха отвечает им такой же быстрой, громкой репликой, ударившись с каждым из них кулаком в знак приветствия. Тэхен замирает, пытаясь скрыть неловкость от того, что Чонгук все еще держит его перед собой, не стесняясь подошедших, закатывает рукава своей рубашки, оголяя крепкие предплечья. Когда весьма нетрезвые молодые люди разворачиваются к ним спинами, Тэхен спрашивает, все еще глядя куда-то в сторону: «Ты что, серьезно был заядлым гонщиком в андеграунде?», и Чонгук отлипает от него, вставая плечом к плечу. В его глазах отражаются фары, и видно, как он оживлен, как меняется его настроение — он разгорается предвкушением, какой-то страстной нетерпеливостью. — Ни за что не поверишь, но несколько лет назад я был здесь кем-то по типу… — он на секунду мнется и морщит нос, поворачивая голову к сдерживающему смех Тэхену. Ох, так он здесь что, свой? — Хули ты лыбу давишь? — оскорбленно отстегивает Чонгук и закатывает глаза. — Да, я был тем самым типичным бэдбоем из фильмов для подростков, — Тэхен лишь смотрит на него с улыбкой и начинает размышлять, пока они движутся вдоль промзоны по хрустящему асфальту. Он думает о том, почему Чонгук бросил это дело. Из-за бывшей? Из-за того, что она боялась за него? Или просто потому, что жизнь изменилась, появилась работа, ответственность; перерос, в конце концов? Он не знает. Чонгук редко говорит о том времени, а из того, что заполняет сейчас голову Тэхена, ничто за ответ на эти вопросы не сойдет. Глаз цепляется за мулатку с кожей цвета шоколада и меда, одетую в откровенные джинсовые шорты на такой низкой посадке, что они обнажают плоский, упругий живот, и в такой же короткий топик, едва сдерживающий ее пышную, округлую грудь. Она энергично машет рукой в их сторону, и самое главное — Чонгук машет ей в ответ широким, беззаботным жестом. «Господи, это кто такая?», — проносится в голове Тэхена, и он сам удивляется той едкой ноте, что выдает его внутренний голос. Чонгук, уловив его мысли, продолжает идти вперед и с хитрой ухмылкой спрашивает: «Ревнуешь?» — Нет, — быстро отсекает Тэхен, отводя взгляд в противоположную сторону. — Врешь. Красиво врешь. Это наша сегодняшняя коневодчица. Оказывается, «коневодчица» в переносном смысле. Упомянутая девушка стоит, прислонившись к крылу автомобиля, нет, это даже автомобилем не назвать — это притаившаяся пантера. Длинная, низкая, злобная хищница. Матово-черный спорткар с широким обвесом, чьи фары смотрят на мир с холодным цинизмом, а сзади виднеется массивный спойлер и квадратные выхлопные трубы, обещающие рев невероятной мощи. Тэхен такие тачки видел только на фотографиях в соцсетях у моделей побогаче него. — Это «Ураган»? — спрашивает — неожиданно на английском — Чонгук, и его голос звучит благоговейно, будто он стоит не у машины, а у алтаря. Его пальцы слегка дергаются, когда он тянется к капоту, но не решается коснуться. — Привет, Эва-а-а, — спохватывается он, увидев, как девушка заносчиво накручивает на фалангу свой каштановый локон. — Мог бы и почаще про меня вспоминать! — бросает она, уперев свободную руку в бедро и приподняв подбородок. В ее голосе — легкая обида, но в глазах все равно пляшут озорные искорки. — Я ахуела, когда ты мне вчера написал. Целых три года молчания — и вдруг «хай, дашь погонять»? Бессовестный! Тэхен, стоящий чуть позади с руками в карманах штанов, тихо фыркает, наблюдая за реакцией Чонгука — уголки губ того растягиваются в виноватой улыбке, а глаза опускаются вниз, ища спасения в асфальте, а затем нервно проводит ладонью по волосам, растрепывая их еще сильнее, и почему-то Тэхену кажется, что Чонгук не ожидал, что его будут вот так вот отчитывать. — Прости-прости, я был занят, — бормочет он, все еще не глядя на нее. — Три года был занят? — пусть сказанное Эвой и звучит как претензия, Тэхен бы не сказал, что она на него злится. Взгляд ее карих глаз очень мягок, и, видимо, раньше эти двое были если не друзьями, то уж точно — близкими знакомыми. — Сколько лошадей у этой малышки? — Чонгук явно не хочет углубляться в воспоминания, потому что сразу же переводит тему. Он делает шаг к машине, проводит ладонью по изгибу двери с обладательской уверенностью — и в его голосе снова звучит мальчишеская восторженность. — Представляю, как она зарычит. — Шестьсот сорок, — отвечает Эва с гордостью, выпрямляясь, будто сама является частью этого мотора, и тут же хлопает ладонью по крыше «Ламбы» — ласково, как шлепнула бы нашкодившую девчонку. — Совсем новая. Гук, я доверю ее тебе только потому, что у тебя большой ч… Реакция Чонгука мгновенна — он резко щелкает ее по вымазанному в матовой помаде рту, прерывая на полуслове. Его голова тут же поворачивается к Тэхену, и он кидает ему быстрый, умоляющий взгляд: «Прошу, не обращай внимания». Тэхен, до этого стоявший в стороне вполне невозмутимо, теперь медленно приподнимает одну бровь. Он не говорит ни слова вслух — просто смотрит на Чонгука с выражением «ну ты и тип», и этого достаточно, чтобы заставить Чонгука устало вздохнуть. Взгляд Эвы мечется от одного мужчины перед ней к другому, и ее глаза вдруг округляются от какого-то осознания. Она хлопает ладонью по своему полуоткрытому рту, приглушая громкое «оу». — Поставишь на меня? — спрашивает Чонгук, и его голос снова обретает уверенность, когда он понимает, что кризис миновал. — Я бы сказала… — владелица «Ламбы» изучает его несколько секунд и скрещивает руки на груди, откидывая голову назад в раздумьях. — Тысяч двадцать? Тэхен, сморщив лоб, пытается в уме прикинуть, сколько это вообще в вонах, но его отвлекает четкий голос Чонгука: — Я тебя не разочарую. Тэхен на секунду залипает, не справившись с той харизмой, с которой Чонгук произнес свою реплику, и поэтому просто стоит, наблюдая, как мужчина — его мужчина — снова становится собой: страстным, немного нахальным, невероятно живым. И Тэхену от этого так хорошо, что он даже не замечает, как Эва ловко кидает ключи в руки Чонгуку и, виляя бедрами, удаляется к компании, оккупировавшей грубый внедорожник. — Катался когда-нибудь на таких зверях? — интересуется Чонгук, уже подходя к двери со стороны водительского места и оглаживая ее так, будто сейчас машина от его прикосновений замурлыкает. — Не-а, я больше по «Мерсам» S-класса, — Тэхен пытается не звучать, как избалованный мажор, но реакция Чонгука в виде громкого, удивленного смешка дает ему понять, что прозвучал он именно так. Не зная зачем, он тут же начинает оправдываться, слова вылетают торопливо: — Я про такси… У меня нет машины и, скорее всего, не будет. Не вижу себя за рулем, — он пожимает плечами, отводя взгляд. Правда в том, что Тэхен никогда не испытывал той адреналиновой жажды, что читал в глазах Чонгука, когда тот вез его после дня города, лихача на пустой трассе. Тогда Тэхен лишь молча сжимал пальцы на подлокотнике, чувствуя, что в животе у него все время роились насекомые. Не страх, нет… скорее, странное, сладкое головокружение от того, как Чонгук напряженно сжимал руль при обгоне, как он был продолжением машины и ее верным спутником. Ему такой страсти не понять. Для него авто — это средство передвижения из точки «А» в точку «Б». Он опускается в кожаное пассажирское кресло, пытаясь отвлечься. Салон пахнет дорогим женским парфюмом — сладковато-пряный аромат с нотками таиландского сандала, который странно контрастирует с агрессивной внешностью машины. Все вокруг черное и матовое: приборная панель, подогреваемые сиденья с алмазной строчкой, потолок из алькантары. На центральной консоли покачивается хрустальная подвеска — как предполагает Тэхен — от «Картье». Это не автомобиль — это целый тронный зал. — Откуда у нее такая машина? — Тэхен, проводя ладонью по прохладной коже кресла, цепляется взглядом за машины, выезжающими на трассу, оглушительно рыча мощными моторами под овации собравшихся. — Эскорт, конечно, — бросает Чонгук, садясь за руль и настраивая зеркало. Его голос беспечен, но Тэхен не может не зацепиться за такую деталь. — Господи, ты еще и с эскортницами спал? Мне стоило попросить у тебя справку о здоровье! — последнее уже скорее шутка, чем серьезная претензия, но реакция Чонгука его настораживает. — Чушь, — Чонгук резко поворачивается к нему, и его лицо искажается неподдельным раздражением. Видимо, тэхеново утрированное недоверие очень больно его укололо прямо в сердце, поэтому покрытая тату рука сильно сжимается на руле, позволяя мышцам складно перекатываться. — Она близкая подруга кое-кого, так что раньше мы с ней были на короткой ноге. Тэхен молча отодвигает руку Чонгука от ключа зажигания, не давая ему завести мотор, и хмурится, сжимая плотно губы. В воздухе висит целый рой неозвученных вопросов: «Почему ты так зол на меня? Что я не так сказал? Почему недоговариваешь?» Чонгук слышит каждый из них. Он откидывается на спинку высоко скрипнувшего кресла, проводит руками по лицу, с силой растягивая кожу, и тяжело выдыхает. — Прости. Все, что связано с Джуном, для меня болезненная тема. Тэхен принимает это за ответ — неполный, конечно, но искренний. Он протягивает руку и длинными, тонкими пальцами коротко щекочет выделенную скулу Чонгука легким касанием. Тот перехватывает его пальцы своими, как всегда грубыми из-за тренировок, и прижимает их к своим губам с колечком, по-джентльменски целуя костяшки. Тэхен фыркает, нарочито сморщившись в притворном отвращении, но на самом деле чувствует, как тяжелый камень тревоги внутри начинает таять. Когда Чонгук злится, у Тэхена все внутренности варятся и перемешиваются в одну неприятную массу. А сейчас — сейчас снова легко дышать. — Ладно, малышка, покажи, что умеешь, — Чонгук поворачивает ключ, и звук, который издает машина, не похож на обычный шум мотора — скорее низкий горловой рык, который впивается прямо в кости. Когда Чонгук выжимает газ на холостом ходу, мотор отвечает пронзительным воем, заносчиво смеясь над всеми собравшимися, и давит на барабанные перепонки, заставляя сердце Тэхена бешено скакнуть куда-то в горло. Этот звук — чистый, неразбавленный адреналин, воплощенный в децибелах. Вау. Чонгук плавно выруливает и пристраивается в хвост вереницы сверкающих спорткаров, выстроившихся в шахматном порядке: «Ниссаны» с тюнингом под дрифт, «Порше» с агрессивной выхлопной системой, даже старенький «Мустанг», покрашенный в неоново-розовый, — это из тех марок, что смог распознать Тэхен, потому что в автомобильной теме совсем несведущ. Гул за пределами их звуконепроницаемого кокона нарастает, превращаясь в оглушительную симфонию ревущих моторов, криков и музыки. Тэхен смутно видит впереди у самой первой машины высокую девушку в ярком бикини. На ее загорелых бедрах переливается масло, а в руках она держит футболку, развевающуюся на ветру. Видимо, этот предмет и будет их флагом к началу гонки. Тэхен переводит взгляд на Чонгука и замечает, что тот до сих пор не пристегнут. — Умереть хочешь? — перекидывая ремень через себя, его голос звучит сардонически, но в нем все же проскальзывает плохо скрываемая тревога. Чонгук коротко смеется, не отрывая глаз от лобового стекла. Напряженная до этого рука немного расслабляется, и он заговорщически говорит: — Поверь, Тэхени, на той скорости, на которой мы сейчас будем ехать, лучше сразу разбиться насмерть, чем выжить и остаться инвалидом, — Тэхен, вопреки всем инстинктам, верит ему и не спорит. Он просто впивается пальцами в свой ремень безопасности, неприятно трущий кожу сквозь легкую багровую рубашку. Именно в этот момент Чонгук вдавливает сцепление, дергает что-то в коробке передач и до упора топит педаль газа. Мотор взревел от ярости, но машина не сдвигается с места, видимо, ее удерживает на тормозе Чонгук. А затем — резко бросает сцепление, из-за чего раздается оглушительный, режущий уши визг раскаленной резины, который рвет Тэхену барабанные перепонки. — Смотри, как она танцует, — говорит Чонгук, и его голос странно спокоен несмотря на то, что «Ламба» под ним захлебывается в булькающем реве. Он опускает стекло со своей стороны, пока Тэхен пытается понять, о чем он вообще. О девушке с футболкой? Но потом замечает, как белые клубы дыма медленно заполняют салон через приоткрытое окно, заволакивая все пеленой. Воздух сладковатый и удушливый, пахнет горелой резиной. Он поворачивает голову к заду машины и видит, как люди вокруг восторженно свистят, кричат и снимают на смартфоны задние колеса, с визгом трущиеся об асфальт и поднимающие цепкий дым в воздух пеленой. Он стелется по кабине, когтями впитываясь в обивку, одежду, волосы. Тэхен, запертый в своей стороне с поднятым стеклом, чувствует, как першит в горле. Он проводит ладонью по лицу, пытаясь отогнать едкий запах, но он уже в саднящих легких. — Раз… — начинает отсчет Чонгук, пальцы впиваются в руль. Тэхен не может оторвать глаз от этого зрелища. Их машина стоит на месте, но вся наполнена такой яростью, таким безумством, что, кажется, вот-вот взорвется. А Чонгук сидит в центре этого урагана, спокойный и сосредоточенный. Сколько же раз он делал все эти вещи раньше, что они ему так легко даются? — Два… — его голос становится тише, но Тэхен улавливает сказанное и гулко сглатывает. — Три. На счет «три» происходят две вещи одновременно. Девушка резко дергает футболку вниз. И Чонгук отпускает тормоз. Удар валит Тэхена навзничь в кресло силами физики. Неистовый, истерический рев мотора сливается с громким выдохом, вырвавшемся из его собственных легких. Мир за окном превращается в смазанные полосы света и цвета. Давление прижимает его так сильно, что он не может пошевелить рукой. В висках стучит кровь, а в груди расцветает опьяняющий восторг, смешанный с ужасом. Он поворачивает голову и видит профиль Чонгука. В полумраке салона, подсвеченном мерцанием приборной панели, Чонгук невероятен. Его челюсть сжата, глаза сужены до двух угольков, в которых пляшут отражения авариек машин перед ними. В нем столько уверенной, животной силы, столько безраздельной власти над этой стальной бестией, что Тэхен чувствует, как по его животу разливается горячая, стыдная волна. Чонгук, не отрывая взгляда от дороги, насмешливо комментирует, почувствовав это восхищение на себе: «Тэхени, поимей совесть». Вслух ничего не говорит — вряд ли перекричать зверя, в нутро которого они залезли, получится. Тэхен думает быстрее, чем успевает осознать, что вообще несет его голова: «Хорошо. Я буду иметь совесть. А ты — меня». На это Чонгук коротко оскаливается, и его пальцы быстро сжимают бедро Тэхена до боли, прежде чем он убирает руку, чтобы переключить передачу и вписаться в очередной вираж. Машину заносит, шины визжат, протестуя против сцепления с асфальтом. Тэхен зажмуривается, ожидая удара, но он не следует. — Блять! — это вырывается у него непроизвольно и громогласно, когда Чонгук проскальзывает в узкий зазор между двумя спорткарами, едва не задев зеркало. Чонгук не отвечает. Тэхен чувствует, как все его существо сосредоточено на дороге. Его руки на руле двигаются быстро, а взгляд мечется между трассой, зеркалами и лицом Тэхена, которое становится бледным и по-детски испуганным. Но в этом выражении читается и восторг. «Держись, красавец», — слышится от Чонгука, пока губы растягиваются в дикой ухмылке, когда он обходит ярко-зеленый «Ниссан»; непонятно, это адресовано Тэхену или все-таки сопернику. Следующие несколько минут Тэхен перестает воспринимать мозгом. Они сливаются в один непрерывный вихрь, где есть только рев мотора, давящая перегрузка и руки Чонгука на руле. «Ламба» летит по ночной трассе, обжигая асфальт. Чонгук вжимает тормоз в последний возможный миг перед поворотом, машину заносит, но он парирует сносящим движением руля, и они выстреливают, разгоняясь. Рычание мотора набирает новые безбашенные обороты. Тэхен, прижатый к креслу, видит, как стрелка тахометра истерически скачет в красной зоне. С какой скоростью они вообще едут? В районе трехсот километров в час? Так быстро, что Тэхен не может сфокусировать взгляд, чтобы рассмотреть. Вокруг них мелькают огни других машин. Один из соперников, серебристый «Порше», пытается подрезать их на внутренней дуге поворота, и Тэхен видит, как Чонгук кидает короткий взгляд в ту сторону, а затем добавляет газу, чтобы черная пантера с рыком вырвалась вперед, оставляя соперника в облаке дыма от горящей резины. От этого простого, безразличного превосходства по спине Тэхена бегут мурашки. Он смотрит на Чонгука. На его сконцентрированное лицо, на капли пота на висках, на то, как напряжены мышцы его шеи. И это зрелище пьянит сильнее, чем любая скорость. Он выглядит так, будто родился для этого, и Тэхену хочется прикоснуться к нему, почувствовать эту необузданную мощь на себе, прямо сейчас, в этом несущемся к чертям салоне. Он протягивает руку и кладет ладонь на затылок Чонгука. Кожа горячая и влажная от пота. Чонгук на секунду замирает, его удивленный взгляд на мгновение мечется к Тэхену. Тэхен проводит пальцами по его волосам, потом опускает ладонь на напряженную шею, чувствуя, как под кожей судорожно бьется пульс. Его собственное тело отзывается на это предательским волнением. Жар разливается по низу живота и сжимает горло. — Тэхени, — его голос хриплый, едва слышный из-за грохота. — Не сейчас. Но попыток убрать горячую конечность с себя не предпринимает, поэтому рука, минуя кроп-топ, задерживается на мышцах пресса, а затем впивается ногтями в крепкое сочное бедро, прямо там, где виднеется обнаженная кожа из-за дырки на джинсах. — Я так хочу тебе отсосать прямо сейчас, — тянет он, и это даже не преувеличение. Чонгук резко вдыхает от услышанного, и его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. Он бросает машину в очередной поворот, не сбавляя скорости, и, если бы Тэхен не был пристегнут, то точно бы навалился на Чонгука плечом. — Замолчи, — рычит он, но в его голосе нет злости. — Мы так разобьемся, — как только он договаривает, то крутит руль влево, выезжая на встречную полосу, чтобы пойти на обгон белого гиперкара незнакомой для Тэхена марки. В тот же миг из-за поворота навстречу выныривают фары грузовика. У Тэхена перехватывает дыхание. Их же сейчас зажмет! Он впивается взглядом в профиль Чонгука, ожидая паники, но тот даже не пытается тормозить. Он выворачивает руль еще левее, буквально втискивая машину в узкий просвет между гиперкаром и обочиной в косом дрифте. Тэхен чувствует, как воздушный поток от грузовика хлестко облизал дверь с его стороны. Оказавшись впереди соперника, они возвращаются на свою полосу, пока грузовик с гудком проносится мимо. Чонгук выдыхает, и его плечи ощутимо обмякают. Он мимолетно глядит на Тэхена. Тот сидит, белый как полотно, широко раскрытыми глазами смотрит в пустоту. Его грудь быстро вздымается. — Сука, повеселее! Мы выебали «Салин»! — торжествует Чонгук, ударив кулаком по рулю. — Ты именно психопат, — резюмирует Тэхен, не заботясь, услышат ли его вообще из-за рева. — Блять, обожаю… Впереди — уже знакомая промзона, видимо, они успели сделать круг и вернуться туда, откуда стартовали, а Тэхен и заметить этого не смог. Две пары авариек горят в метрах ста от них. Чонгук смотрит вперед — его глаза поблескивают, когда ловят красный свет. Он до конца вжимает педаль газа, и «Ламба» покорно ревет, выжимая из себя все без остатка. Мир за окном превращается в сплошную светящуюся полосу. Тэхен закрывает глаза, откидывая затылок на подголовник, одной рукой все еще вцепившись в Чонгука, а другой — в ручку на потолке. Он не думает о скорой победе. Он думает только о том, что сейчас ему нужно почувствовать этого мужчину на себе, в себе и в принципе засунуть его себе под кожу. Чонгук резко бьет по тормозам, и машину слегка заносит, прежде чем она окончательно замирает у вывески «Сalor do Verão», служащей финишной чертой. Если судить об этой черной хищнице, как о живом существе, то «Ламба» все еще дрожит от напряжения загнанным зверем. Тэхен провожает взглядом выходящего рывком из салона Чонгука, впуская звуки с улицы — визг шин других спорткаров, толпа с криками и восторженными воплями, окружающая чемпионов, но Чонгук не обращает на них никакого внимания, и, игнорируя протянутые для рукопожатий руки, обходит капот. Первое, что Тэхен делает, так это резко отстегивает ремень, неслабо натерший ему нежную кожу. Чонгук открывает его дверь и лицезреет прижатого к креслу мужчину, чья испещренная засосами и укусами грудь быстро поднимается и опускается. Он смотрит на Чонгука широко раскрытыми глазами, пока тот наклоняется, частично проникая в салон, и его руки впиваются в кресло по обе стороны от Тэхена, загораживая его от всего мира. И прежде чем Тэхен успевает издать звук, губы Чонгука находят его рот, затягивая в необычный для них поцелуй — сладкий, несмотря на терпкость пота их кожи, нежный и какой-то трепетный. Толпа вокруг на секунду затихает, а затем взрывается новыми, еще более громкими криками, смехом, свистом. Но для Тэхена звуки гаснут. Он закрывает глаза, пока его пальцы скользят по мышцам плеч Чонгука, огибая их. Когда они наконец разрывают поцелуй, их лбы стукаются друг о друга в том месте, где у Тэхена зреет шишка, от чего он тихо ойкает под горячий смешок Чонгука. Он чувствует пахнущее табаком дыхание, опаляющее его лицо. — Видишь? — мурлычет Чонгук, его глаза так близко, что Тэхен видит в них свое отражение. — Я тебя не разочаровал. — А, да? Я думал, ты это Эве говорил… — на это Чонгук лишь усмехается и отодвигается, наконец обращая внимание на кольцо из людей, окруживших «Ламбу». Он принимает протянутую ему холодную банку пива, и, отломив ключ, с шипением вскрывает так, что пена выплескивается на асфальт. Тэхен тоже вылезает из салона, его ноги слегка подкашиваются от пережитого стресса на грани с эйфорией. Он опирается на теплый капот, все еще чувствуя, как дрожь от мотора передается его ладоням. Воздух, пахнущий жженой резиной и пивом, кажется ему сейчас слаще любого парфюма. Толпу прорезает высокая фигура Эвы. Она пробивается к ним, размахивая пачкой купюр. — Гук, на, — ее голос едва перекрывает общий гам. Она протягивает ему деньги. — Твоя доля. Чонгук лениво отодвигает ее руку в сторону. — Деньги оставь себе, на шины пригодятся. — Кстати, о шинах! Ты мне малышку угробить хотел? Кто вообще бернаутит на не разогретой Ламборгини? — Я, — очень просто отвечает Чонгук, и его взгляд скользит по черному боку упомянутого авто, потом по Тэхену, задерживаясь на его покрасневших губах, а затем возвращается на медовое эвино лицо. — Могу я на ночь одолжить ее, к слову? Утром она будет в гараже твоего дома, обещаю. Эва сводит брови, ее взгляд подозрительно скользит с Чонгука на Тэхена, который старается выглядеть невозмутимым, но выдает себя, поправляя сбитую рубашку ближе к паху. — Хорошо-о-о, — тянет она, растягивая слово, а затем резко выставляет указательный палец вверх в угрожающем жесте. — Но если вы обкончаете мне обивку, я вас обоих кастрирую, понятно изъясняюсь? Чонгук разражается громким, беззаботным хохотом, откидывая голову назад. Его вороные волосы красиво рассыпаются по лицу, и Тэхен немного подвисает, засмотревшись на этого мужчину. — Папик будет злиться? — дразнится он. Ответом ему становится резкий, но несильный удар кулаком в живот, выглядывающий из-под майки. Эва шипит, отшатываясь и встряхивая руку — она явно не ожидала, что ее встретит каменная стена мышц вместо мягкой плоти. — Черт, Гук, ты как скала теперь, — бормочет она, раздражаясь еще сильнее. — Машина ваша, идите нахрен оба, — она показушно взмахивает волосами и уже готовится уйти, но тут резко замирает, раскрыв карие глаза пошире, и Тэхен с интересом рассматривает ее неожиданную эмоцию — удивление? — Охренеть, не знала, что он сегодня будет, — она подходит ближе, настолько, что Тэхен чувствует сладковатый, тяжелый аромат ее духов, смешанный с запахом дыма. — Знаешь, кто сегодня пожаловал к нам? — ее голос становится интимно-тихим, только для них двоих. — Кошмар твоего прошлого прямо за твоей спино-ой, — она хихикает, низко и немного злорадно, и проходит мимо Тэхена, подмигнув ему и легко проведя ладонью по следам зубов на его крепкой груди, видной из-за расстегнутых пуговиц на рубашке. Тэхен смотрит на Чонгука, видя, как его расслабленная поза мгновенно меняется. Плечи напрягаются, а улыбка застывает, становясь какой-то неадекватно вымученной. — Поздороваемся? — с искренним, пока еще неосведомленным участием спрашивает Тэхен, гадая, какой из двух кошмаров имеется в виду. На выбор два варианта: Кларисса и некий Намджун. У Клариссы, возможно, отлетит голова, если судить по тому, как прошла их крайняя встреча, а вот Намджун пока что непонятный для Тэхена персонаж. Чонгук издает сухой кряк, похожий на невеселый смешок, когда оборачивается через плечо и, видимо, находит объект, про который говорила Эва. — Я просто ебанутый счастливчик. За один месяц увидеться с двумя своими бывшими — это успех, — Тэхен коротко хихикает на сказанное, наблюдая, как Чонгук с раздражением вытаскивает ключи из зажигания и оставляет пантеру прямо там, где они остановились, внезапно потеряв к ней всякий интерес. Повернувшись целиком и отпив пива, что было отдано ему на попечительство, Тэхен наконец видит тот самый «кошмар прошлого». Намджун оказывается высоким и широкоплечим мужчиной, одетым в идеально сидящий темно-серый костюм, который выглядел бы уместнее на деловой встрече в элитном ресторане, чем на этой задымленной площадке среди пылкой молодежи. Он стоит, засунув одну руку в карман брюк, и немного скучающе смотрит на них. — Чонгук, — его голос ровный и гладкий, словно он тут единственный, кто не надышался дымом жженой резины. — Давно не виделись. Не думал, что ты вернешься к своим подростковым увлечениям, — он говорит на чистейшем сеульском диалекте, том самом, которому учат в институтах у Тэхена на родине. Даже у Чонгука, при всей его беглости речи, иногда проскальзывают отзвуки латинского акцента, но речь Намджуна безупречна. Тэхен бы даже сказал — стерильна. — Времена меняются, — зеркалит его поведение Чонгук, но его плечи, в отличие от намджуновых, слишком напряжены. Тэхен даже не глядя на своего предназначенного знает, что тот сейчас звонче любой натянутой струны. — А Вы, как вижу, нет. Все то же постное лицо. Тэхен с небольшим непониманием смотрит за их странным взаимодействием. Чего это Чонгук перешел на формальную речь? Да, Намджун постарше будет с рассказов Чонгука, но разве они не были парой раньше? Намджун провокацию младшего игнорирует, и они далее обмениваются еще парой ничего не значащих фраз о погоде и изменениях в этом месте, но атмосфера вокруг Чонгука такая плотная, что ее будто можно потрогать. Тэхен, до этого стоявший чуть в стороне, молча подходит ближе и начинает водить ладонью по его спине, чувствуя, как под тонкой тканью одежды раскатисто ходят напряженные мышцы. Именно тогда Намджун обращает на Тэхена свой взгляд. Спокойный, оценивающий, без намека на дружелюбие или враждебность. Вообще ничего в этом взгляде нет — лишь лабораторная фиксация объекта изучения. Его глаза, темные и непроницаемые, скользят по Тэхену с головы до ног, считывая невидимые данные. — Не представишь меня своему спутнику? Чонгук выдыхает, и его горячая рука сама находит ладонь Тэхена, сцепляя их пальцы в крепкий, околоболезненный замок. — Конечно, — говорит он, и его голос звучит громче, чем нужно, перекрывая фоновый гул. — Это мой соулмейт. И, — он даже не делает паузу, чтобы подумать, слова вылетают легко и естественно, — мой мужчина. Тэхен. Слова «мой мужчина» виснут в воздухе, тяжелые и весьма однозначные. Намджун медленно кивает, и на его губах на мгновение появляется тонкая улыбка, когда Тэхен, преодолевая легкое оцепенение, высвобождает свою пясть из захвата Чонгука и протягивает ее для рукопожатия. Движение получается чуть более порывистым, чем он хотел. — Приятно познакомиться. Наслышан о Вас, Намджун-щи, — он вытаскивает из себя все свое модельное обаяние, заставляя уголки губ приподняться в самой беззаботной и дружелюбной улыбке, какую только может изобразить. Кажется, ему удается обмануть если не своего собеседника, то хотя бы окружающих их зевак, понятия не имеющих, о чем эти трое толкуют. — Боюсь представить, о чем Вам рассказали, — Намджун низко посмеивается, и его рука на мгновение сжимает ладонь Тэхена — рукопожатие сухое, сильное и быстрое. — Что Вы, что Вы, только все хорошее, — Тэхен качает головой, и его улыбка становится еще лучезарнее, хотя внутри у него ничего, что можно было бы назвать симпатией. «Ах ты хитрый змей», — пораженно фыркает у Тэхена в голове Чонгук, и его пальцы снова находят опору на талии Тэхена, властно притягивая его ближе к себе. «Ну а что? Мне ему сказать, что на хую я вертел его и все его семейное древо?», — обороняется Тэхен, прижимаясь к боку Чонгука еще ближе. — Понятно. Рад знакомству, Тэхен-щи. Что ж, не буду задерживать Вас. Приятно было повидаться, — Чонгук уже мысленно поворачивается, чтобы уйти, и Тэхен чувствует, как все его тело напряжено в ожидании этого момента. Внутри у него звучит громкое «Наконец-то…», но Намджун, сделав пол-оборота, замирает: — Захочешь работу по профессии — свяжись со мной. Не зря же ты учился четыре года? — Когда я умру, меня кремируют и развеют прах, вот тогда свяжусь с Вами, — реакция Чонгука мгновенна и ядовита в своем холоде. Намджун задерживает на нем взгляд на секунду дольше. Его маска бесстрастия на мгновение дает трещину, и Тэхену кажется, что он слышит в его голосе какую-то витиеватую, запрятанную глубоко внутрь радость, когда тот тихо произносит: — Ты так изменился. Но вот уже в следующее мгновение Намджун быстро и резко разворачивается, и его статная фигура в безупречном костюме растворяется в толпе, оставив за собой шлейф невысказанного и тяжелого прошлого. Чонгук стоит неподвижно, смотря вслед удаляющейся спине, и Тэхен чувствует, как камень с его души падает. — Пиздец, у меня был пульс под двести, я думал, что сейчас умру… — Чонгук, оттащив Тэхена на безопасное расстояние от того места, где они только что стояли, хватается за грудь. Он тяжело опирается о покрытую облупившейся краской стену заброшенного ларька. Отблески неоновых огней с ближайшего фудтрака прыгают по его лицу, подчеркивая непривычную бледность. — А мне он показался чилловым дядькой, — пожимает плечами Тэхен, с любопытством разглядывая охваченного паникой мужчину — даже капля пота катится с виска и исчезает в линии челюсти. Он все еще чувствует на своей ладони сухое, прохладное прикосновение бывшего Чонгука, но не сказать, что он уж слишком на гондона какого-то похож; хотя, может, именно за этой внешней оболочкой и прячется гниль. — Не говори так. Он страшнее, чем смерть! — Чонгук проводит рукой по лицу и в нее же говорит: — Мне надо отдышаться. — Да он красивый, зачем же ты так? — Тэхен скалит зубы в беззаботной ухмылке, пытаясь в своей обычной манере отвлечь Чонгука от переживаний. — А я не о внешности. Господи, аж мурашки берут. Тэхен перестает улыбаться, обхватывая Чонгука за плечи, прижимая к себе и утыкаясь носом в место на шее, где под кожей пульсирует артерия, а чуть выше красуется сиреневая метка с его же именем. Он чувствует, как напряженное тело в его объятиях постепенно размягчается, сдаваясь под натиском тепла, и Чонгук бессильно вздыхает, оставляя смазанный, влажный поцелуй на переносице. — Что он вообще тут забыл? Слишком прилично одет для такого места, — тихо спрашивает Тэхен, не разрывая объятий. Чонгук тяжело утыкается лбом в плечо Тэхена. — Он… — Чонгук заминается, подбирая слова. — Он здесь свой, как это ни странно. Именно он когда-то и притащил меня сюда в первый раз, лет… м-м, шесть назад. Показал эту всю кухню изнутри, познакомил с нужными людьми. Он всегда любил такие контрасты — строгий костюм и запах жженой резины. Говорил, что это идеальная метафора жизни: внешний лоск и дикий, неконтролируемый хаос внутри, — Чонгук раздраженно фыркает. — Вечно он нес какую-то умную чушь, в которой тогда я видел гениальность. Не знаю, он до сих пор здесь постоянно тусит или поностальгировать пришел по тем временам. — Подожди, шесть лет назад? Тебе же тогда даже восемнадцати не было, — ошарашенно выдыхает Тэхен, чуть отодвинувшись от Чонгука, словно это поможет ему лучше расслышать. — Бразильские дети с двенадцати лет курят, пьют, а в четырнадцать уже разъезжают на собранных с божьей помощью тачках. Разница только в том, кто додумывается вовремя остановиться, а кто продолжает тянуть свою жизнь на дно, — Чонгук явно не пытается звучать как-то надменно, потому что, как уже знал Тэхен, его детство и было таким: развязным, неуправляемым и хулиганским. Только вот ему посчастливилось окружить себя правильными людьми и сойти с кривой дорожки, но встреча с Намджуном, этим живым воплощением его рискованного прошлого, должна была всколыхнуть в нем всех старых демонов, которых он пытался запереть в самом дальнем углу памяти. — Пойдем уже кататься, — выдыхает Чонгук, и его голос, сорванный адреналином и пережитым напряжением, звучит хрипло. Он сжимает руку Тэхена так крепко, что кости ноют, и тянет его за собой сквозь шумную толпу. Тэхен позволяет ему вести, нарочно отставая, чтобы раз за разом мягко упираться телом в широкую спину Чонгука. — Теперь мне даже спрашивать не нужно, — его голос — теплый шепот у самого уха Чонгука, — почему все, что связано с ним, давит на тебя так. Ты был мальчишкой. Семнадцать лет. Господи, первая любовь… — Я сам на него вешался, как последний идиот, — Чонгук резко поворачивает голову, и его глаза, темные и блестящие, полны несогласия. — Хочешь сказать, что это ты его спровоцировал? — Тэхен аж оторопел от такой новости. Его пальцы вплетаются между фалангами Чонгука, сжимая их. — Котенок, ты же не дурак. Намджун старше тебя на целых пятнадцать лет. Он уже закончил универ, когда ты еще в подворотне на скейте рассекал. Он должен был отдавать себе отчет в том, что делает и с кем. Они останавливаются аккурат у «Ламборгини». Чонгук замирает, и его взгляд, кажется, прилипает к черному кузову, в котором пляшут отражения неоновых вывесок. — Ты прав, — просто соглашается он. Тэхен замечает забытую банку пива на капоте — свидетельство недавней победы, которое он оставил на «Ламбе», чтобы обкашлять вопросики с Чонгуком наедине. Он подбирает теплый алюминий и ловким движением запястья отправляет в ближайший переполненный мусорный бак, где он с глухим лязгом встречает свою участь. — И что, он просто… жестко доминировал, а когда наигрался — выбросил? — голос Тэхена становится тише, когда он открывает пассажирскую дверь. В салоне пахнет все еще кожей, дорогим парфюмом Эвы и душной резиной. Чонгук опускается на водительское кресло следом. Его руки, сильные, с проступающими венами, ложатся на руль. — То, чем были наши отношения, называют «БДСМ-лайфстайл». Я мог умолять, хрипеть, рыдать, истекать кровью… — он замолкает, глядя в темное стекло, где отражается его собственное искаженное в отвращении лицо. — Он никогда не останавливался. Получал кайф именно от этого. От моей беспомощности и от моей полной уверенности, что никому, кроме него, я не сдался. — Разве БДСМ не про добровольность? — Тэхен морщится. Вчерашняя сессия ему очень наглядно показала, как быть может и, скорее всего, должно — никакой жести и чего-то, чего Тэхен бы не хотел или не смог бы выдержать, и по итогу ему понравилось. Но истекать кровью? Это уже больше на домашнее насилие похоже, чем на БДСМ. — Ну… я думал, что мне типа нравилось? — кажется, Чонгук сам сомневается в своем же предположении. — Какой же извилистый путь искупления у тебя, — тихо выдыхает Тэхен, и его рука сама тянется к Чонгуку, ложась на его зажатый кулак. — Порочный, болезненный круг: из сломленной жертвы — в калечащего палача. Для того, чтобы… — его пальцы осторожно разжимают ладонь Чонгука, сцепляя их пальцы, — встретить меня? — Чонгук поворачивает к нему голову, и на его точеном в тенях лице мелькает непонимание, поэтому Тэхен продолжает: — Самые важные люди приходят в нашу жизнь не для того, чтобы остаться, а чтобы разрушить нас до самого основания — и, уйдя, оставить нас собирать себя заново. В этом болезненном перерождении мы и учимся по-настоящему жить. Чонгук залипает на несколько секунд, видимо, не находясь с ответом. — У тебя большое сердце, — в уголках чонгуковых глаз собираются лучики смешинок. — Не привыкай. Ровно через секунду я отправлю тебя прямиком нахуй, — очень просто сообщает Тэхен, но вот тепло в груди говорит совсем об ином. Чонгук смеется и тянется через разделяющее их пространство, и его ладонь, теплая и надежная, ложится на затылок Тэхена, притягивая его к себе для того, чтобы столкнуть их лбы. — Спасибо. Правда. Мне дышать стало легче. — Да иди ты нахуй, — беззлобно бурчит Тэхен, пряча лицо в изящной ладони, чтобы скрыть предательский жар на щеках. И в этот самый момент к открытой двери со стороны Тэхена подходит пара подростков. Один из них, долговязый и веснушчатый, что-то взволнованно тараторит на португальском, его глаза горят, а руки летают, показывая на машину. Тэхен лишь разводит руками и улыбается, выражая полное непонимание, и переводит взгляд на Чонгука, что выслушивает парня с озарением на лице. Он дергает Тэхена на себя, и его глаза, совсем недавно полные тоски, теперь сияют, как два раскаленных уголька, подхваченные ветром. — Представляешь? — его голос звенит возбуждением. — Они умоляют меня сделать анти-лаг на этой красотке. — Анти-что? — переспрашивает Тэхен, с любопытством наклоняя голову. Его взгляд скользит по приборной панели, будто пытается найти кнопку, отвечающую за это таинственное действие. — Анти-лаг, — терпеливо объясняет Чонгук, пока его пальцы порхают по лепесткам переключения передач. — Это когда машинка плюется огнем со взрывным хлопком. Громко, красиво и совершенно бесполезно с практической точки зрения, — с преподавательской расстановкой поясняет он Тэхену. — Она и такое умеет? — тот смотрит на него с недоверием. — Тэхени, эта красотка стоит как хорошая квартира в центре Сеула, — он закатывает глаза с притворным недовольством чужой неосведомленности, но его выдают подрагивающие уголки губ. — Думаешь, она не может устроить для тебя салют в выхлопной трубе? Он делает несколько быстрых движений. Сначала двигатель начинает реветь так, будто сейчас взорвется — низкий, яростный вой, от которого вибрирует все тело. Потом… Серия оглушительных, сухих хлопков, точно гигантская порция попкорна взрывается в микроволновке. Звук такой мощный, что на мгновение у него закладывает уши. За стеклом Тэхен видит, как люди вокруг пытаются спасти свои барабанные перепонки, пока их восторженные крики доносятся до него как сквозь вату. Десятки телефонов поднимаются в воздух, выхватывая в ночи фантасмагорическое зрелище. — Иди глянь лучше, а не сиди тут как испуганный заяц, — доносится до него голос Чонгука, и Тэхен ловит его провокационную ухмылку, успевая продемонстрировать средний палец перед тем, как вывалиться из салона. Яркость ослепляет его. Из двух широких выхлопных труб «Ламбы» вырываются ослепительные языки пламени — оранжево-синие, на мгновение прожигающие ночь и отбрасывающие резкие тени на восторженные лица толпы. Они выстреливают в такт оглушительным хлопкам, которые теперь кажутся втрое громче. Тэхен инстинктивно прижимает ладони к ушам, но не может оторвать взгляда от этого дикой, гипнотизирующей картины. И сквозь оглушительную какофонию он слышит отдаленный, но совершенно отчетливый гневный крик Эвы, несущийся из толпы: — Хватит гробить мою машину, сука! Тэхен замечает, как Эва с искаженным яростью лицом начинает пробиваться сквозь людей, сметая всех на своем пути. Ее движения стремительны и не сулят ничего хорошего. Без лишних раздумий он бросается обратно в салон, с силой захлопывая дверь. Звуки толпы и музыки мгновенно становятся приглушенными, как будто кто-то покрутил что-то в микшере. — Жми на газ! — выдыхает он, бросая быстрый взгляд на Чонгука. Сердце учащенно бьется, но это не страх, а азарт от щекочущего нервы предвкушения побега. Рука Чонгука уверенно дергает рычаг переключения передач, и «Ламба» отвечает истерическим визгом шин, срываясь с места. Перегрузка вжимает Тэхена в кожаное кресло, а в боковом зеркале мелькает удаляющаяся фигура разъяренной Эвы, беспомощно размахивающей руками. Когда первые повороты остаются позади и машина, набрав скорость, несется по прямой, стремительная и неумолимая, Тэхен переводит дух. Его тело вибрирует в такт работы мотора, а в ушах стоит звон. — Если ты так горишь спорткарами, — начинает он, поворачиваясь в кресле, чтобы впитать каждый отсвет ночных огней на чонгуковой медовой коже, — почему в итоге купил себе солидный джип? Чонгук на секунду задумывается, пока его пальцы продолжают водить по рулю с врожденной грацией. — Потому что со своим собственным спорткаром я бы уже сидел в тюрьме. Или был бы мертв, — он говорит это так, словно уже не раз размышлял об этом, но Тэхен все равно ощущает чужую горечь — сердце Чонгука явно не может согласиться с головой. — Я уверен в своих навыках, но мне всегда будет мало. Однажды я оступлюсь, не справлюсь с управлением и убью либо себя, либо кого-то еще, — пока Тэхен молчит, пытаясь подобрать правильный вопрос, Чонгук договаривает: — Чувствую адреналин… он захватывает, — Чонгук ненадолго закрывает глаза, вдыхая вибрацию машины всем телом. — Он как наркотик. Вызывает привыкание. Я и бросил-то все это только когда расстался с Намджуном, потому что не хотел его случайно встретить. Другой причины не было. — Но это же прямо твое, — Тэхен указывает подбородком на панель «Ламбы», показывающей в районе ста тридцати. По сравнению с теми тремя сотнями, на которых они уже гоняли, это — просто манна небесная. — Я тебя никогда настолько счастливым не видел. — Да ну, — отмахивается Чонгук, но потом замолкает, и его лицо смягчается в раздумье. — Хотя… была у меня одна тачка, — его рука тянется к бардачку, он достает пачку сигарет и зажигалку, протягивая последнюю Тэхену. — Слышал про «Супру»? — спрашивает он, и в его голосе вдруг просыпаются теплые, ностальгические нотки. Тэхен, принимая металлический сосуд с топливом, смотрит на него с повисшим вопросом над головой, пока Чонгук ловко зажимает тонкую злодейку с фильтром меж губ. — Моя настоящая первая любовь, — из-за торчащей во рту сигареты дикция стала хуже, но Тэхен разбирает сказанное. — «Тойота Супра МК5». Спортивная шиноубийца. А ее турбина… — он на мгновение закрывает глаза, прислушиваясь к эху прошлого, — она издает самый восхитительный в мире звук: «с-с-с-ту-ту-ту». Абсолютная легенда. Тэхен заигрывающе подносит пламя зажигалки к кончику сигареты, зажатой в губах Чонгука. Огонек отражается в их темных глазах, делая их еще глубже. Но когда Чонгук наклоняется, чтобы прикурить, Тэхен с едкой ухмылкой отодвигает руку, оставляя его ни с чем. — Ты же понимаешь, — тон Чонгука низкий и угрожающий, — что отомщу за это я жестоко? Тэхен выдерживает паузу, наслаждаясь своей властью и чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Предпочту жестко. И с этими словами он наконец подносит огонь к сигарете. Чонгук глубоко затягивается, и дым вырывается в приоткрытое окно, чтобы тут же быть сорванным и унесенным ветром, врывающимся в салон вместе с ревом мотора и запахом ночной свободы.

***

5 дней до рейса Сан-Паулу — Сеул

— Знаешь, мне все время снился один и тот же сон. Каждую ночь. Сон про отель «Дельфин». Очень узкий и длинный отель, в котором кто-то плакал по мне. Я думал, это ты. И захотел с тобой встретиться. Во что бы то ни стало. — Все плачут по тебе, — сказала Кики очень тихо, словно успокаивая меня. — Ведь это твой мир. В твоем мире каждый плачет по тебе. Тэхен читает с выражением, и Чонгук, несмотря на то, что сегодня весь день скакал сайгаком по съемочной площадке, предаваясь всем прелестям своей профессии, слушает внимательно. Под конец рабочего времени он уже мало походил на человека и все больше — на чертыхающегося вурдалака, что аж все вокруг шарахались, стоило ему отнять фотоаппарат от лица, но только Тэхен подходил к нему и обнимал со спины, как тот размякал плюшевой игрушкой. Если раньше кто-то и пытался над этим подшутить, то к часам девяти вечера все были благодарны судьбе, что есть на студии человек, способный послужить громоотводом от чонгуковых «ты-можешь-пожалуйста-такое-лицо-не-делать-и-встань-в-нормальную-позу-блять-будь-добр-сука», адресованных моделям, которым не посчастливилось остаться напоследок. Неожиданный тринадцатичасовой рабочий день из любого двуного существа сделает дьявола во плоти, и Тэхен Чонгука не винил. Поэтому он, накормив полумертвого своего предназначенного стейком и отдраив (не отодрав — это очень важно) его в душе, повалил на кровать и начал зачитывать ему Харуки Мураками и его «Дэнс, дэнс, дэнс», потому что Чонгук как-то сказал, что из трилогии не читал именно ее. И Тэхен бы продолжил чтение, если Чонгук не начал целовать его ключицы именно сейчас. — Убери башку, мешает, — канючит Тэхен, отфыркиваясь от все еще влажных после душа волос Чонгука, который решил, что больше не может слушать спокойно, и нужно начать ластиться прямо сейчас, иначе он умрет. Тэхен предпринимает еще пару попыток вернуться к чтению, но в итоге откладывает произведение в сторону и раскрывает объятия, чтобы Чонгук имел пространство для того, чтобы улечься на его груди поудобнее. Слишком по-домашнему как-то, думается Тэхену. Но, сука, как же приятно… Очень приятно, когда целуют за ухом аккуратно, глубоко выдыхают носом, и эти бесконечные потоки мыслей на португальском, которые никак не поддадутся тэхеновому мозгу, этот мурчаще-нежный тон, от которого сердце пропускает удар-два. — Жесть ты прилипчивый, когда устал, — корит его притворно Тэхен, а сам покрывается мурашками от этой целомудренной ласки, гладящей его волосы на голове. — А что, я тебе нравлюсь только тогда, когда я бодр и полон сил? — лукаво спрашивает Чонгук, приподняв голову и встретившись с насмешливым взглядом Тэхена, который тут же спешит закатить глаза, да посильнее: — Да ты мне вообще никогда не нравишься. Но для поцелуя, конечно же, Чонгука притягивает. С тем, что Тэхен — стервец, тот уже смирился, но привыкнуть к тому, что Тэхен всегда, несмотря ни на что, обязательно ответит на физический контакт если не действием, то реакцией в голове точно, все равно никогда не сможет. И Тэхен это прекрасно знает, потому что сразу же ощущает клокочущее в Чонгуке нетерпение поскорее сжать его, выжать, высосать и вплавить себе под кожу. Его одержимость Тэхеном больше не пугает — она привлекает, расставляет все по полочкам, делает Тэхена целостным. — В целом, я понимаю Клариссу, — озаренный внезапной мыслью, вдруг говорит Тэхен, разрывая поцелуй. Его губы мокрые, и он спешит их облизать, чтобы влага не пропадала зря. — В плане? — Чонгук приподнимается на локте и мажет носом по его скуле, не сильно настроенный на продолжительные разговоры. — Если бы у меня попытались угнать такого мужика, я бы тоже локти кусал, — Тэхен проводит пальцами по линии челюсти Чонгука, следя за каждой микрореакцией на его лице. Сначала там ничего, потом недоумение, потом — теплая смешинка, которая плавно перетекает в улыбку. Тэхен вдумчиво поддевает ногтем серебряное колечко в губе соулмейта и немного тянет на себя. — И зубами бы вцепился. И, может, даже в шею, если честно. — Тэхени, ты здоров? — Чонгук касается его лба тыльной стороной ладони, проверяя температуру, но от безмолвного обожания в своих глазах не может избавиться. Тэхен правда, искренне хочет просто отшутиться, но их ментальная связь не даст ему поблажек — Чонгук все равно услышит все его мысли, поэтому он решает все высказать, как на духу: — Ты просто потрясающий. Ты добр ко мне, вкусно готовишь, ебешься так, что у меня все тело на следующий день ломит, к тому же ты красивый и при этом качок, — Тэхен перечисляет все это с преувеличенной серьезностью. — Если храм в честь богини судьбы существует, то я должен вознести ей почести, что она подобрала мне тебя, а не Ким Ченына. Чонгук молчит секунду. Потом зарывается носом в шею Тэхена — прямо туда, где пульсирует метка с его именем. Вдыхает глубоко, будто бы пытаясь вобрать в себя не просто запах, а самого Тэхена — его смех, его упрямство, его нежность под бесконечным слоем дерзости и сарказма. — Блять, как же меня от тебя мажет, — его голос приглушен, так как он все еще говорит куда-то в сгиб между шеей и челюстью, и от этой вибрации Тэхен едва сдерживает прерывистый вздох. — Возьми меня в мужья, — он не удерживает в голове навязчивую мысль. — Чонгук, нет, — Тэхен отвечает автоматически, пока его пальцы продолжают перебирать влажные пряди на затылке Чонгука, но когда до него доходит смысл фразы, он замирает. — Чонгук, да, — настаивает тот, прижимаясь всем телом к нему на манер большого разленившегося кота. — Абсолютно точно нет. — Абсолютно точно да. — Будешь просить руки и сердца у моих родителей? — с несдержанным хохотом парирует Тэхен и ловит охваченное какой-то неузнаваемой эмоцией лицо Чонгука в свои ладони. Тот на него смотрит пронзительно и, кажется, с толикой веселья, но в общем и целом не похоже, что он будет давать заднюю. — Конечно, — легко соглашается он и облизывает губы, показывая кончик языка, за которым Тэхен сразу же голодно прослеживает. — Если ты хочешь их благословения, я буду их пытать, пока они не скажут мне да. — О господи, — вымученно стонет Тэхен и выпускает его из хватки, чтобы теперь прикрыть свое лицо и растянуть кожу в разные стороны, превращая статную красоту в физиономию, по которой прошлась мухобойка. — Я иногда не понимаю, ты реально двинутый или просто хуевый шутник. — Я и то, и другое, — отвечает Чонгук, не теряя ни грамма серьезности, но в уголках глаз пляшут искры — то ли от усталости, то ли от счастья, а может, от всего сразу. Он ловит запястья Тэхена и мягко отводит его руки от лица, открывая обзор. — Но в основном — твой. Тэхен смотрит на него снизу вверх, все еще с той же растянутой рожей, и громко сопит. Внутри все теплое и липкое, как карамель, которую слишком долго держали на солнце. Он знает, что сейчас Чонгук не шутит, потому что чувствует вообще все на свете. Он знает, что если скажет «да» — тот действительно пойдет к его родителям, встанет на колени, если надо, и будет умолять. — Просто хочу, чтобы ты знал. Что я готов. Всегда, — говорит Чонгук тише и проводит большим пальцем по скуле Тэхена, стирая невидимую пыль с чего-то для себя драгоценного. Тэхен молчит. Глотает ком в горле, который появился неожиданно, как будто его ударили в солнечное сплетение кулаком, и отводит взгляд, но только на секунду — потому что Чонгук наклоняет голову вслед за ним, не разрывая зрительный контакт. — Да я в курсе, что ты готов, — нахально замечает Тэхен. — Я буду всем говорить, что ты согласился, потому что идеальнее меня мужа на белом свете не сыскать, — обещает Чонгук и целует его в губы, смакует чужой вкус, проведя по нежной десне языком. — Даже процитирую твои слова про потрясающего Чон Чонгука. — Ах ты самовлюбленный гондон, — смеется Тэхен, но уже тянет его к себе, вплетая пальцы в вороные волосы и вовлекая его обратно на свою ненормально вращающуюся орбиту. — Хотел бы я посмотреть, как ты умоляешь на серьезных щах… — По-моему, я уже наумолялся на работе, — вспомнив о трагедии сегодняшнего дня, он притворно сникает и бессильно падает поверх Тэхена, затрудняя ему доступ к кислороду, но тот совсем не подает признаков сопротивления. — Я не против подменять коллег, но есть у меня ощущение, что они присели мне на шею. — Возмутительно. Твоя шея зарезервирована только для меня, пусть найдут себе другого лоха, — не без труда Тэхен спихивает Чонгука с себя, переворачивая его тем самым на спину, и залезает сверху, сразу же руками упираясь в мускулистую грудь. Не трогать Чонгука невозможно. Не смотреть — вообще что-то из разряда невыполнимого, особенно когда его волосы так небрежно растрепались по лицу, глаза смотрят снизу вверх, чернющие и прищуренные, а рот растягивается в довольном оскале. Гребаный, блять, чертов бог во плоти. — То есть издеваться надо мной можно только тебе? — фыркает Чонгук, но своему хищническому взгляду не изменяет. Тэхен задумывается на секунду и берет его за запястья, задирая их над его головой и вдавливая в кровать. У кого-то из них точно екнуло сердце, и что-то Тэхену подсказывает, что уж точно не у него. — Тэхени?.. — ну и плут, думается сидящему сверху. Тэхен его не держит и вполовину своей настоящей силы, так что причин натягивать это невинное испуганное лицо у него нет, но у Чонгука так удивительно правдоподобно получается, что тот на секунду ведется и роняет взволнованный выдох. Его грудь вздымается чуть быстрее, чем обычно, и взгляд — хоть и дерзкий — все равно говорит сам за себя: он очень ждет того, что Тэхен сделает дальше. И Тэхен не планирует его разочаровывать. Он наклоняется ниже, касаясь носом его носа. — Только мне можно таскать моего котенка за шкирку, — шепчет Тэхен, и его дыхание щекочет губы Чонгука. Он не отпускает запястья, но перехватывает их в одну ладонь, освобождая себе руку — и она тут же скользит вниз, по шее, по груди, по животу, проверяя, насколько горяч этот человек под кожей. Горяч до невозможности. Тэхен прикусывает его нижнюю губу, наблюдая, как зрачки Чонгука расширяются, и чувствуя, как мышцы напрягаются под его ладонью. — Скажи мне, — начинает он тоном ниже, чем когда-либо он вообще воспроизводил в своей жизни. — Будешь ли ты послушно мяукать, если я попрошу? Чонгук молчит секунду. Потом уголки его губ дергаются — сначала едва заметно, потом шире, пока не расцветает в довольную улыбку, от которой у Тэхена всегда мурашки бегут по спине. Он знает: сейчас Чонгук собирается его спровоцировать, но это нормально. Так даже лучше. — А если я загавкаю вместо этого? — насмешничает он. Тэхен находит это забавным, правда — Чонгук просто очарователен, и наблюдать за любой эмоцией на его лице — одно удовольствие. Не говоря уже о том, как его всего обуревает чужое предвкушение, покалывающее Тэхену загривок. Его ладонь скользит выше — к груди. Он не спешит — просто очерчивает ареолу большим пальцем, водит по коже, чувствуя, как под ним напрягается Чонгук. — Я так редко говорю тебе, что ты очень красивый, — говорит он с благоговением. — Такой непринужденно сексуальный, что мне иногда хочется просто смотреть на тебя и ничего не делать. Просто любоваться. Я бы мог сидеть так часами. Он слышит тихую усмешку Чонгука, но ничего не отвечает. Тэхен проводит большим пальцем по выступающей ключице, потом — ниже, очерчивая контуры грудной клетки, ребер, живота. Ноготь слегка надавливает прямо на выпуклость соска, из-за чего Чонгук резко втягивает воздух — и его тело подбрасывает так, что Тэхен, сидящий верхом, качается вместе с ним, но не теряет равновесия — только вздыхает от удивления. Он не ожидал, что эта зона окажется вот настолько чувствительной. Очень интересно. — Котята так не делают. Они мяукают, Чонгук. Тихо. Жалобно и мило, — он снова проводит пальцем по тому же месту, чуть сильнее на этот раз, и Чонгук стонет, тут же прикусывая губу. Смутился из-за своей реакции? Тэхену это нравится. — Помяукай для меня. Чонгук смотрит на него темными глазами. И, не отводя взгляда, сглатывает слюну и роняет нежное: — Мяу?.. Звук такой удивительный нежный, что Тэхен замирает. — Блять, — выдыхает он, и в этом небрежном слове все: восхищение, обожание, одержимость. — Ты идеален. Ты… блять, Чонгук, я теперь понимаю, что ты испытываешь. Мне хочется, чтобы от тебя и мокрого места не осталось. — Быстро ты из роли вышел, — хихикает он и без труда освобождается из захвата, видимо, намереваясь перевернуть их и нависнуть над Тэхеном, но тот грубовато хватает его за запястья и снова пригвождает руками к кровати. Левая к левой, правая — к правой. — Котята не умеют разговаривать, Чонгук. Чонгук мгновенно подбирается — все его тело напрягается под ним, а пульс на запястьях забился так, словно ему нужно пробиться сквозь пальцы Тэхена. Горячая, плотная волна прокатывается по их телам, захлестывая Тэхена с головой. Ох, вот какова жажда Чонгука принадлежать ему? — Хочешь, чтобы я тебя привязал? — спрашивает Тэхен, наклоняясь так близко, что их губы соприкасаются, но не целуют. — Чтобы ты не мог вырваться? Чонгук не отвечает словами. Только смотрит. Расширенные зрачки топят всю радужку, в голове набатом одни лишь «Да-да-да». Но вслух роняет: — Мяу… Тэхен улыбается. — А если я коснусь тебя здесь? — его пальцы скользят ниже, по мышцам живота, задерживаются у кромки шортов. — Или здесь? — он слегка надавливает на внутреннюю сторону бедра, поднырнув под резинку, и Чонгук резко втягивает воздух, от чего точеные мышцы пресса сладко перекатываются под взглядом Тэхена. — Мяу… — выдыхает Чонгук. Тэхен встает с кровати немедленно. Чонгук провожает его взглядом, будто боится, что он исчезнет. Но Тэхен, разумеется, не исчезает. Он идет к углу комнаты, где на полу, забытая после прошлой ночи, лежит знакомая черная коробка. Он довольно быстро находит в ней очень конкретную вещь. Чонгук смотрит сначала на наручники, а потом поднимает взгляд, чтобы встретиться с тэхеновым. — Подними руки, — командует он, и Чонгук повинуется без колебаний. Тэхен пристегивает его к изголовью кровати — сначала левую руку, потом правую. Застежки щелкают одна за другой, потом он проверяет натяжение, просунув мизинец между материалом и запястьями — достаточно, чтобы Чонгук не мог вырваться. И тут в голове Тэхена звучит мысль — очень четкая и голосом Чонгука: «Сделай потуже». Он подчиняется. Подтягивает ремешки еще на один зубчик. Потом на второй, и, наконец, слышит надрывный рык, несдержанный Чонгуком, видимо, для него такая тугость — это больше, чем идеально. Он повторяет так со вторым запястьем и наблюдает, как кожа вокруг ремешков опасно белеет. — Не рычи, — журит его Тэхен мягко и затем проводит ладонью по его забитому предплечью, успокаивая, чтобы затем поднять ее к лицу Чонгука и зацепить подбородок, приглашая посмотреть на себя. — Мое имя Тэхен. — Я в курсе, — с удивлением отвечает Чонгук, поерзав на месте. Металлические застежки весело звенят. — Запомни его. Чонгук вздыхает: — Я пом… — Ты будешь выкрикивать его позже, — он пытается звучать соблазнительно, но получается так, как будто он ему угрожает. Посмеиваясь, он залезает поверх бедер замершего Чонгука. Тэхен бы все на свете отдал, лишь бы мужчина под ним размышлял на одном с ним языке. О чем тот думает? Чего ожидает? Он слышит фразы, но не может собрать их в одну картину, и потому немного раздраженно кусает его за напряженный бицепс, оставляя красный след от зубов. Чонгук на это лишь сглатывает. Тэхен умащивается между ног Чонгука и сразу припадает к его шее — сначала мягко целует, потом сильнее, прикусывая кожу у основания горла, где выжжено его имя. Чонгук вздрагивает, дышит чаще и чуть приподнимает голову, предоставляя Тэхену все полотно его кожи в свое распоряжение. Тело под ним гудит натянутой струной: Чонгук хочет большего, но молчит; ждет и терпит. Очень в его характере — он любит играть по правилам, и неудивительно, что трепетно будет их придерживаться. Тэхен будет самым настоящим злодеем, если не сделает такому покорному Чонгуку хорошо, поэтому не торопится. Спускается ниже — по ключицам, по груди, языком очерчивает контуры мышц. Чонгук выгибается, пытаясь подставить себя под прикосновения, но Тэхен игнорирует это, упорно продолжая свой выверенный маршрут. Подбирается к соскам — и тут останавливается. Сначала просто дышит на них теплым воздухом, затем ведет языком вокруг ареолы, дразня, облизывая рядом, но никогда не касаясь их напрямую. Тэхен знает — Чонгук нервничает и жаждет, потому что резко втягивает воздух, из-за чего его точеный пресс напрягается, а бедра дергаются. «Невероятно чувствительный. Прелесть…», — если Чонгук и услышал его, он оказался слишком занят своими ощущениями, чтобы ответить. — Так? — спрашивает Тэхен и берет сосок в рот. Прижимает губы к нему, чувствуя, как тот тверд под языком, а затем начинает сосать — сначала мягко, пробуя на вкус, потом сильнее, втягивая его глубже, пока не чувствует, как чонгуковы пальцы впиваются в простыни, а бедра приподнимаются, пытаясь создать трение пахом хоть о что-нибудь, но Тэхен хватает его и пригвождает к постели, но не отпускает сосок. Наоборот — прикусывает достаточно ощутимо, чтобы Чонгук застонал — коротко и сдавленно — и откидывает голову на подушку. Тэхен усмехается и переходит ко второму соску, проводит языком, коротко лизнув, из-за чего Чонгук извивается, явно пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хриплый стон. Тогда Тэхен берет его в рот целиком. Сосет сильнее, чередуя давление: то легкое касание, то резкое натяжение. Одной рукой он придерживает Чонгука за бок, чтобы тот не выгибался слишком сильно, поэтому чувствует, как мышцы под пальцами могуче напрягаются и дрожат. Чонгук тянет за наручники — конечно, не чтобы вырваться, а просто потому, что ему нужно куда-то девать свою энергию. Его пальцы сжимаются в кулаки; он закусывает губу, но это не спасает — очередной стон срывается, когда Тэхен слегка щипает сосок ногтями. Тэхен спускается еще ниже — к животу. Облизывает пупок, водит языком по рельефу пресса, чувствует, как мышцы под ним отчаянно подаются навстречу. Чонгук тяжело дышит, бедра то приподнимаются, то вжимаются в матрас, будто не знают, куда лучше податься. Потом Тэхен прижимается щекой к члену Чонгука — прямо сквозь ткань шортов. Сначала просто лежит так, чувствуя, как под ним напрягается плоть, как ткань становится теплой от жара кожи. Потом начинает тереться — медленно и лениво: сначала щекой, потом подбородком, потом всей стороной лица, будто пытается втереться в него, вжиться, слиться. Чонгук стискивает зубы, но дыхание предает его — прерывистые, частые выдохи вырываются из его ноздрей. Его бедра подаются наверх в немой просьбе, но Тэхен делает наоборот: отстраняется на сантиметр, заставляя его замереть в ожидании. — Котенку нравится, когда я вот так вот трусь о его член? Чонгук не выдерживает: — Мяу! Тэхен успевает поразиться чужой бесстыдности, нешироко улыбнувшись и оставив целомудренный поцелуй в пупок перед тем как, наконец, спустить резинку шортов вниз. Член твердый, тяжелый, с каплей влаги на кончике. Он не трогает его руками — нет, он снова прижимается лицом, но теперь кожа к коже. Трется щекой о ствол, водит подбородком по головке, чувствует, как Чонгук дрожит под ним. Иногда — якобы случайно — его губы касаются уздечки, и тогда Чонгук резко втягивает воздух, пальцы сжимаются в кулаки, от чего застежки наручников трещат. Но даже тогда Тэхен не берет его в рот. Он просто лижет — один раз, коротко, по самому кончику, потом отстраняется и смотрит, как Чонгук закатывает глаза, пытаясь сдержать стон. — Терпи, — говорит он, проводя большим пальцем по влажной головке, не надавливая, только очерчивая контуры. — Ты же хороший котенок. Чонгук сглатывает, смотрит на него — и шепчет: — Мяу… Тэхен наконец берет его в рот. Головка упирается в горло, и он не смягчает хватку, не отстраняется, лишь глубоко вдыхает, вбирая в себя Чонгука до конца. Слюна стекает по стволу, пачкая лобок. Он сосет глубоко, и Чонгук дергается — хриплый стон рвется из груди, но Тэхен не дает ему расслабиться. Он сосет залпами: насаживает рот на член целиком, до основания, потом резко отрывается — слюна стекает по стволу, блестит в свете ламп и капает на живот. Чонгук задыхается, пытаясь податься вперед следом за таким желанным ртом, но наручники держат крепко. — Нет, котенок, — говорит Тэхен, — я не так добр, как ты думаешь. Ты кончишь, когда мне надоест с тобой играть, — Чонгук мечется, мышцы напряжены до предела, а запястья натираются о ремешки. Тэхен резко хватает его за бедро и прижимает сильнее к постели. Он берет член в кулак плотно. Слюна смешивается с каплями предсемени, делает движения скользкими и быстрыми. Тэхен работает жестко: сжимает, тянет, крутит запястье у основания, а большим пальцем давит на головку, размазывая влагу по всей длине. Чонгук выгибается, стонет, пытаясь вымолить что-то, но слова уже не складываются воедино. Тэхен снова опускает голову — на этот раз медленно. Он обводит языком головку, слизывает новую каплю, потом берет в рот целиком, не давая передохнуть. Чонгук сразу же подается вперед, бедра вздрагивают, дыхание срывается на вдохе. Тэхен чувствует, как член пульсирует у горла, как напрягается живот под ладонью — близко, слишком близко. И отпускает плоть изо рта. Воздух обжигает мокрую кожу, и Чонгук стонет от отчаяния. — Не сейчас, — шепчет Тэхен, пальцем проводя по уздечке и чувствуя, какая она горячая. Он снова берет в рот и глубоко, жестко глотает, давя языком на ствол, чтобы усилить трение. Чонгук выгибается, и из его горла вырывается только хриплое «а-а-а…», и Тэхен снова чувствует его — вот оно, напряжение, пик, оргазм. Так близко! И снова отстраняется. Только рука остается — сжимает основание, такое твердое и горячее. Чонгук всхлипывает, голова запрокидывается, мышцы дрожат от фрустрации. Чужое удовольствие застилает Тэхену разум, но он может потерпеть, чтобы иметь возможность посмотреть, во что превращает Чонгука. — Смотри на меня, — командует Тэхен. Чонгук поднимает веки. Зрачки огромные, лицо в поту, губа прикушена. Тэхен снова берет его в рот, сводя с ума каждым движением. Язык ласкает, губы обжимают, горло расслабляется — и он засасывает глубже, чем раньше. Чонгук дергается, пытаясь вырваться даже из наручников, но тщетно. Тэхен держит его, не давая двигаться, и в тот момент, когда чувствует, как член начинает пульсировать — снова выдергивает под высокий стон Чонгука. Он повторяет это снова. И снова. Берет — сосет — доводит до края — отпускает. Каждый раз Чонгук мечется сильнее, каждый раз стон становится глуше, отчаяннее. Кожа на бедрах краснеет от хватки, на запястьях — следы от ремешков, рот приоткрыт, слюна стекает по подбородку. Он просто весь дрожит. — Какой ты котенок, — хрипловато комментирует Тэхен. Он поднимается на коленях, быстро сбрасывает с себя остатки белья. Его член — бордовый, тяжелый, уже пульсирующий от возбуждения — он подносит к губам Чонгука, приглашающе разомкнутым. — Хочешь, чтобы я тебя придушил, пока ты глотаешь мой член? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, одной рукой обхватывает горло Чонгука, а другой направляет себя в его рот рывком. Чонгук давится, глаза распахиваются, но он не сопротивляется. Тэхен чувствует, как пульсирует кровь под пальцами — прямо под кожей, горячая, живая, податливая. Его ладонь обхватывает шею Чонгука плотно, сжимая чуть сильнее у трахеи. Ему нравится это ощущение и этот невероятный вид разбитого Чонгука, принимающего его. Горло сжимается вокруг головки, такое мокрое и горячее, слишком тесное — и это идеально. Тэхен стонет сквозь зубы, пока каждое погружение отзывается электрическим разрядом в паху, особенно когда он чувствует, как язык Чонгука — даже если несознательно — ласкает уздечку. Щеки Чонгука втягиваются, слюна вытекает изо рта, и Тэхен делает хватку чуть сильнее — чтобы почувствовать, как пульс бьется быстрее под кожей от тревоги и возбуждения одновременно. Он ускоряется. Бедра бьют резче, глубже. Чонгук давится, слезы появляются в уголках прекрасных глаз, но он не отстраняется — не то чтобы он вообще мог — наоборот, пытается расслабить горло еще больше, принять все, что Тэхен ему дает. И именно это — полное, безоговорочное доверие — заставляет Тэхена кончить так сильно, что в глазах темнеет. Все тело напрягается, спина выгибается, и он утыкается лбом в холодную стену, к которой приткнута кровать, и чувствует, как Чонгук голодно глотает вокруг его члена. Он с трудом сползает ниже, чтобы усесться поверх таза Чонгука, от чего тот сразу же жалобно подается навстречу, изнывая, чтобы его тоже потрогали. Тэхен проводит большим пальцем по его разбитой нижней губе, слегка приоткрывая его рот. — Умничка, — говорит он ласково. — Такой послушный котенок. Такой грязный. Чонгук не отвечает. Только дышит прерывисто, и его грудь вздымается под блестящим от пота торсом. Тэхен ловит обрывки его ощущений размыто, но кому-то точно хочется еще. Он наклоняется ближе, и, не отводя глаз, плюет тому прямо на язык. Слюна тянется ниткой, и Чонгук тут же низко стонет из живота. Он действительно тащится от этого. От того, как его используют. От того, как Тэхен использует его. Чонгук пытается выгнуться, потереться бедрами о зад Тэхена, но тот тут же привстает и отодвигается в сторону. — Прости, только ручками буду, — говорит он, беря член в ладонь. — А то ты мне зубы выбьешь. Он скользит по стволу, гладя каждую венку и чувствуя, как Чонгук напрягает мышцы таза, от чего член судорожно дергается в его руке. Но стоит Чонгуку задержать дыхание, сжать пальцы на ногах, податься вперед — Тэхен резко останавливается. Сжимает у основания. Ждет, пока трясущееся тело успокоится. И снова. И снова. И снова. Это длится вечность, пока Чонгук не ломается. — Пожалуйста… — выдыхает он, голос сорван и неузнаваем. — Дай мне кончить… Умоляю… Прошу… Тэхен хихикает и сжимает кулак плотнее, ускоряется — Чонгук тут же начинает вертеться. Ноги подгибаются, пятки впиваются в простыню, но скользят — кожа мокрая, все тело в поту. Он наполовину свешивается с края кровати, носками упираясь в пол, будто пытается убежать от собственного оргазма. Мышцы живота сводит судорогой. Он вскрикивает — коротко и резко — а потом начинает скулить, когда Тэхен не сбавляет темп, как, видимо, страшился Чонгук, а наоборот, давит ладонью на таз, прижимая к постели. И тогда — все. Член пульсирует, выбрасывая горячую струю на живот, на грудь, даже на подбородок. Из горла вырывается звук, который Чонгук, возможно, никогда раньше не издавал — смесь стона, плача и облегчения. Он не может остановиться: тело продолжает содрогаться, будто его выжимают до последней капли. Без наручников он бы точно рухнул на пол. Слезы катятся по щекам от того, что наслаждение было мучительным до немоты. Он моргает мокрыми ресницами, дрожит всем телом и наконец поднимает взгляд на Тэхена, который все еще держит его за бедро, тяжело дыша, с той же идиотской улыбкой на губах. — Сука… сука… — бормочет Чонгук, голос дрожит. — А называл чудовищем меня… Да ты и есть сатана во плоти. Тэхен наклоняется, проводит пальцем по его влажной щеке, собирая слезу, а затем целует его в лоб. — А вот теперь подумай. Я таким был всегда или это ты воспитал во мне чудовище?

***

2 дня до рейса Сан-Паулу — Сеул

Последние три дня прошли бурно, смешно и легко — так легко, что Тэхен иногда ловит себя на мысли, что это не его жизнь. Они обошли весь город пешком, не поленились дотопать даже до гетто, хотя Чонгук потом долго матерился, разглядывая граффити на стенах и местный колорит. Съели, кажется, весь Сан-Паулу — от уличных палаток с пастой на вынос до дорогих ресторанов, где Тэхен заказывал наугад, тыкал пальцем в меню и каждый раз попадал в яблочко. Обошли все — буквально обошли, потому что сейчас у обоих ноги гудят так, будто по ним проехались катком, а мозоли ноют в такт каждому шагу. Одним из вечеров они сидели на крыльце у подъезда, как гангстеры какие-то, пили пиво и смотрели, как заходит солнце. Чонгук говорил обо всем сразу — о музыке, о татуировках, о том, как хочет сделать новую на ребрах, — а Тэхен просто смотрел на него. На то, как двигаются его губы. Как блестят глаза. Как ветер играет с черными прядями. — Ты меня слушаешь? — спросил вдруг Чонгук. — Нет, — честно ответил Тэхен. — Я на тебя смотрю. К слову, Чонгук взял его в каждом уголке своей квартиры. Тэхен думал, что знает все места в чонгуковой обители. Оказалось — нет. Кухонный стол теперь ассоциируется не с завтраками, а с тем, как Чонгук прижимал его к столешнице, пока за окном светало. Стиральная машинка гудит и напоминает о вибрации совсем другого устройства. А подоконник в гостиной Тэхен теперь обходит за три километра — у него до сих пор колени ноют, когда он на него смотрит. Стоит упомянуть, что шишка на лбу, заработанная нелепым способом, очевидно начала отечно трансформироваться в фингал под глазом, выглядя так, как будто Тэхен встретился с чьим-то кулаком. Да, об одежде в повседневной жизни он никогда не переживает, но вот красоту его лица фиолетовый если и дополняет, то никак не в позитивном ключе. Впрочем, Чонгук если и обращает внимание на гематому, то не придает ей никакого значения, так что Тэхен тоже о ней со временем забывает. Сейчас они идут по какой-то очередной улочке, и Тэхен лениво скользит взглядом по Чонгуку, вышагивающему рядом. В черной футболке, в черных джоггерах с висящими тканевыми ремнями вдоль ног, в массивных черных кроссовках он выглядит, как сама тьма, сошедшая с обложки глянцевого журнала. Ровная осанка, гордый подбородок, отрешенное выражение лица — человек-загадка, человек-легенда, человек, от которого у Тэхена внутренности прыгают по организму через скакалку. — Ой, смотри, какая собачка! — голос Чонгука ломается фальцетом, и он срывается с места быстрее, чем Тэхен успевает моргнуть. Он смотрит, как Чонгук бежит через улицу к пухлой акита-ину, которая важно восседает на тротуаре рядом с хозяйкой. И то, что происходит дальше, Тэхен будет пересматривать в памяти еще долго. Чонгук, весь из себя невозмутимый и крутой, скачет вокруг собаки ребенком. Тэхен не знает, как это еще назвать. Он приседает на корточки, тянет руки, что-то щебечет тонким голосом, и акита, видимо, чувствуя родственную душу, начинает скакать вокруг него в ответ, виляя хвостом так, что он размывается в воздухе. Ее хозяйка открывает рот, явно собираясь дать разрешение на погладить, но Чонгук уже вовсю треплет собачью шерсть, чешет за ушами, заглядывает в преданные глаза и, кажется, готов украсть ее прямо сейчас, не спрашивая. Тэхен бы и дальше наслаждался этой удивительной сценой, но мошка — наглая, летучая тварь — залетает ему прямо в ухо и начинает там выписывать кульбиты. Он трясет головой, бьет себя ладонью по уху, шипя сквозь зубы. Чонгук, почувствовав движение, поднимает на него взгляд. — Мошка в ухо залетела, — раздраженно сообщает Тэхен, продолжая долбить себя по голове. — Сука, поймаю — оторву все, что торчит. Чонгук смотрит на него секунду, а потом манит к себе рукой. — Иди сюда. Дай гляну. Тэхен подходит, все еще тряся головой, и Чонгук ловит его за затылок, притягивает ближе, заглядывая в ухо, и Тэхен чувствует его теплое дыхание на коже. — Не вижу, — заключает Чонгук. — Вылетела, наверное. — Убью, — обещает Тэхен мошке в пустоту. — Лучше посмотри, — Чонгук кивает в сторону акиты, которая теперь скачет вокруг них обоих, не справляясь с количеством эндорфинов, полученных благодаря Чонгуку. — Давай такую же заведем? Будем гулять с ней, обниматься, вычесывать ей шерсть… — Чонгук треплет акиту по голове в последний раз и поднимается, отряхивая колени. — Назовем ее Кишмиш? — Нет, — отрезает он, а Чонгук смеется, запрокидывая голову, и Тэхен ловит себя на том, что не может отвести взгляд от линии его шеи с «김태형» на ней, от того, как двигается кадык, от того, как черные волосы падают назад, открывая лицо. — Ну давай собачку. — Нет. — Ну Тэхени… — Я сказал нет. — А если я очень попрошу? — Чонгук. — А если встану на колени? Тэхен оттаскивает Чонгука от смущенной женщины, которая явно не понимает ни слова из их диалога, но продолжает улыбаться, глядя на то, как двое иностранцев выясняют отношения прямо посреди тротуара. — Ты встанешь на колени ради собаки? — Я встану на колени ради тебя. А собака будет бонусом, — Чонгук говорит это ему, но взгляд его прикован к удаляющемуся пухлому заду акиты. В голосе звучит такая неподдельная тоска, будто он только что потерял любимого человека. — Как с тобой тяжело, это кошмар, — многострадальчески выдыхает Тэхен и сощуривается, когда солнце выглядывает из-за облаков. Он трет веки, пытаясь проморгаться, и в этот момент Чонгук вдруг оживает. Заметив что-то впереди, хватает Тэхена за руку и тащит вперед с такой скоростью, будто за ними гонятся. — Ты куда? — Тэхен едва успевает переставлять ноги, путаясь в чонгуковых кроссовках. — Кофе, — лаконично бросает Чонгук, не оборачиваясь. — Бразильский кофе божественный — это научный факт. — Клянись. — Не спорь с наукой, Тэхени. А он и не спорит. Во-первых, потому что с Чонгуком спорить бесполезно. Во-вторых, потому что кофе ему действительно нужен — после трех дней непрерывного хождения пешком, секса и недосыпа организм требует допинга любыми доступными способами. Кофейня оказывается маленькой, тесной и на удивление душной несмотря на шумящий кондиционер. Здесь пахнет так насыщенно, что у Тэхена буквально слюна выделяется — корицей, жареными зернами, ванилью и еще чем-то сладким, от чего желудок согласно урчит. Стены выложены плиткой ручной работы, на полках громоздятся мешки с зернами. Тут все пространство пропитано уютом, который бывает только в настоящих семейных заведениях, куда туристы забредают случайно. Чонгук подходит к стойке и, недолго думая, тыкает пальцем в меню на португальском, бормоча что-то для Тэхена нечленораздельное. Бариста — молодая девушка с копной кудрявых волос — понимающе кивает и принимается колдовать над кофемашиной. Тэхен оглядывается в поисках свободного места и замечает высокие стулья у окна. Пытается двинуться в ту сторону, но Чонгук так сильно перехватывает его за талию, что Тэхен не успевает даже пискнуть. А в следующую секунду Чонгук садится сам и усаживает его к себе на колени. — Ты охренел? — шипит Тэхен, дергаясь, но Чонгук держит крепко — руки смыкаются на талии мертвой хваткой, не оставляя шансов на побег. — Сиди смирно. — Мы не одни! — И что? Чонгук утыкается носом ему в затылок, прямо туда, где заканчивается линия волос и начинается шея. Тэхен чувствует его ровное и теплое дыхание, и от этого мурашит. Чувствует, как Чонгук вдыхает его запах, будто набирается сил. Тэхен замирает от неловкости. Нет, от прикосновений Чонгука приятно — ему всегда приятно, — но не привык он к такому на людях… Он чувствует, как взгляды посетителей кофейни скользят по ним. Кто-то улыбается, кто-то отводит глаза, кто-то, наоборот, пялится с откровенным любопытством. Бразилия — страна свободная, Тэхен это знает. Здесь к проявлениям чувств относятся проще, чем в его родной Корее, но все же есть базовые правила приличия, и обжиматься в публичных местах — не совсем то, что вписывается в эти рамки. Жаль только, что Чонгуку на эти рамки с высокой колокольни. — Ты чего? — шепчет Тэхен, ощущая, как внутри разливается что-то тягучее и теплое, принадлежащее исключительно Чонгуку, потому что это в его стиле — нагружать Тэхена своими позитивными чувствами, когда тот неспокоен или переживает. Чонгук готов себя всего истратить, лишь бы Тэхена ничего не тревожило. — Соскучился, — чонгуков голос звучит приглушенно, потому что он продолжает дышать в его кожу. — Ты слишком далеко стоял. — Я отошел на три метра. — Это катастрофическое расстояние, Тэхени. Он хочет съязвить что-то в ответ, но в этот момент бариста приносит кофе — две маленькие чашки на хлипком подносе, которые она водружает на столик перед ними. Она смотрит на них с улыбкой… снисходительной. Так смотрят на влюбленных идиотов, и Тэхен узнает этот взгляд, потому что сама жизнь заставляла его так смотреть на других. И вот так Тэхен стал тем, кого всегда презирал. Осталось начать плести фенечки, красить ногти в розовый и набить парные тату… Ах, точно, парные тату у них уже есть. «Мне фенечки Вивьен в школе плела, попросим у нее мастер-класс?», — участливо интересуется Чонгук уже мысленно, и Тэхен удерживается изо всех сил, чтобы не вдарить себе ладонью по лицу.

***

10 часов после рейса Сан-Паулу — Сеул

Тэхен очень боялся уснуть в самолете. Он знал это еще до того, как сел в кресло. Знал, что если закроет глаза, то провалится в сон, а проснется с болью, причем не только в спине из-за неудобной позы. Главная боль будет там, где под кожей пульсирует метка с именем Чонгука. Где-то над Тихим океаном, когда за окном была только чернота и редкие огни проплывающих внизу кораблей, веки просто перестали слушаться. Тэхен отключился — провалился в тяжелый, липкий сон без сновидений, а проснулся оттого, что не мог вдохнуть. Шея горела. Не так, как в аэропорту, когда он обнимал Юнги; то еще было терпимо. Сейчас же это была настоящая боль. Глубокая, тянущая, пульсирующая в такт сердцу. Кто-то взял раскаленную иглу и прошивал Тэхену кожу снова и снова, напоминая: он далеко. Он очень, очень далеко. Тэхен открыл глаза и уставился в спинку переднего кресла. Рядом мирно посапывал Юнги, уронив голову на плечо какой-то незнакомой женщине с кошкой, которая, кажется, тоже пребывала с царстве Морфея. В самолете было темно, только редкие лампочки горели над головами пассажиров, и тихо гудели двигатели. Тэхен чувствовал, как разрывается на части плоть. Он сгорал изнутри. В груди полыхало так, будто там развели костер — жаркий, ненасытный, пожирающий кислород. Каждая клетка кричала: вернись, он там, он ждет, ты нужен ему! Кровь стучала в висках, сердце колотилось где-то в горле, и Тэхену казалось, что еще немного — и он просто вспыхнет и рассыплется пеплом прямо в этом кресле. Охлаждал себя ледяными руками. Пальцы не слушались, когда он пытался пошевелить ими. Кожа покрылась мурашками, хотя в салоне было тепло — даже душно. Тэхен зябко повел плечами, попытался укутаться в плед, который дала стюардесса, — бесполезно. Холод шел изнутри, ведь Чонгука нет рядом. Связь, делавшая их одним целым, теперь растянута до предела и больно режет по краям. Он закрыл глаза и попытался представить Чонгука. Увидеть его. Услышать. Да, он видел картинки с ним, помнил, как он пахнет, как звучит его голос, какой он на ощупь во всех возможных местах, но это все не то. В Сан-Паулу, стоило Тэхену подумать о Чонгуке — и он сразу чувствовал присутствие, такое реальное, будто Чонгук стоял за спиной и дышал в затылок. Тэхен сжался в кресле, подтянул колени к груди, насколько позволяло тесное пространство, и замер. Метка пульсировала в такт слезам, которые текли по щекам. Он плакал беззвучно, чтобы не разбудить сладко сопящих соседей. Тэхен успел трижды пожалеть, что не разбудил тогда Чонгука и не попросил его сказать, чтобы тот остался. Теперь они в такси, уже в Сеуле. Пахнет противным освежителем для машин — приторным и дешевым, от него у Тэхена сразу начинает першить в горле. Юнги сидит рядом, уставившись в окно на серые многоэтажки, проплывающие мимо. Они оба молчат — устали, вымотались, наговорились еще в аэропорту. «Привет», — голос Чонгука звучит тихо. Тише, чем когда-либо в Сан-Паулу. Там Тэхен слышал его мысли так же ясно, как свои собственные, а сейчас — как сквозь вату, словно Чонгук говорит из комнаты через несколько закрытых дверей. Тэхен помнит, что раньше — до Сан-Паулу, до того, как они встретились, — он так слышал Чонгука всегда. Этот голос был фоном, раздражителем, его хотелось вырезать из себя и соулмейта заодно, но теперь, когда связь ослабла, Тэхен понимает, как сильно по этому голосу скучал. Скучал, примерно, всю свою жизнь. «Приветик, ты вообще кто?», — пусть он сейчас и игриво язвит в ответ, внутри него такая боль, словно ребра изнутри ломаются. Он почти слышит их глухой хруст. «Я не чувствую тебя… — голос Чонгука в голове звучит устало, с каким-то новым оттенком, который Тэхен раньше не слышал. — Ах, паршивое чувство. Никогда не думал, что буду скучать по тому, как у меня раскалывается голова…» Тэхен сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя белеющие полулунки. В груди защипало от желания оказаться рядом, прижаться к этому мужчине, который сейчас, наверное, лежит в пустой квартире и смотрит в потолок в полнейшей тишине. Если так подумать, то, наверное, Чонгуку совсем худо — за то время, что Тэхен провел у него дома, у того появились всякие пожитки: мелочи по типу зубной щетки, которую Тэхен отобрал у Чонгука, заставив того купить себе новую; предметы одежды, которые как бы принадлежали Чонгуку, но которые носил только Тэхен; кружка, из которой пил только Тэхен и ругался, если Чонгук брал ее «без разрешения». Эти предметы, раскиданные по дому, точно будут напоминанием укалывать один сильнее другого. «Мне стоило тебя разбудить, — Тэхен чувствует, как тяжелым грузом даются слова. — Прости. Боялся, что духу не хватит уехать, если ты проснешься». Он представляет, как Чонгук переваривает эти слова и что внутри него что-то теплеет, несмотря на расстояние. Жаль, что сейчас это лишь воображение. «Ой-ой-ой, — тянет Чонгук, и даже сквозь ослабшую связь Тэхен слышит эту дразнящую интонацию. — Уже начинаешь жалеть, что так долго оттаивал ко мне, снежная королева?» Тэхен медленно выдыхает. Все будет хорошо, ведь даже сейчас, на расстоянии в десяток тысяч километров, Чонгук находит способ его развеселить. Юнги косится на него, заметив тень улыбки. — Чего лыбишься? — У меня синдром дауна, — коротко отвечает Тэхен. Юнги понимающе кивает, игнорируя колкость, и отворачивается к окну.

***

30 дней после рейса Сан-Паулу — Сеул

Тэхен не помнит, когда в последний раз высыпался. Кажется, в той жизни — в Сан-Паулу, где было солнце, Чонгук и ощущение, что время принадлежит только им. Сейчас время принадлежит работе. Юнги нагружает его так, будто Тэхен — машина, а не человек. Съемки, презентации, показы, снова съемки. График расписан по минутам, свободных окон нет, и это, наверное, хорошо. Потому что если бы они были, Тэхен просто лежал бы на диване и смотрел в потолок, пока не сошел с ума. Коллеги в агентстве, конечно, заметили фингал, засосы и укусы, когда они с Юнги только вернулись. Не все, конечно, — тоналка творит чудеса, — но те, кто работают с ним вплотную, видели достаточно. Шутки про «горячий отпуск» и «кого это ты так полюбил» сыпались неделю, пока не надоели всем, включая Хосока, что вообще шок с его-то чувством юмора. Квартира, которую они делили с Юнги, осталась в прошлом. Тэхен съехал еще до Сан-Паулу, раскошелился на студию в районе поближе к центру Сеула, чтобы не трястись в такси по два часа. Он приезжает вечером, после съемок, бросает сумку у порога, падает на диван, открывает приложение с доставкой. Рис, курица, кимчи. Или том-ям. Или просто пицца, потому что лень выбирать. Тэхен ест, не чувствуя вкуса и глядя в экран телевизора, и ненавидит себя за это. Он ругает сериалы, находит дыры в сюжете, неестественные диалоги, странный монтаж, но почему-то досматривает до конца каждую серию, потому что, если поставить на паузу, наступает тишина. А в тишине слишком хорошо слышно, как эхом бьется сердце и как пульсирует метка на шее. Как же его не хватает. Однажды, спустя две недели после возвращения, Тэхен зашел в парфюмерный магазин. Просто проходил мимо, увидел витрину, и ноги сами принесли его внутрь. — Вам помочь что-то подобрать? — спросил консультант с радушной улыбкой. — Дайте мне «Версаче Эрос», — ответил Тэхен, даже не думая. — Пожалуйста. Он не знал, зачем это делает. Наверное, это мазохизм. Тэхен хочет мучить себя дальше, поэтому вечером брызгает этот аромат на подушку и зарывается в нее носом. Ему становится легче ровно настолько, чтобы не завыть. Раньше, до встречи, Тэхен не замечал, что голос был лишь бэкграундом — иногда мелькнет мысль, иногда эмоция, иногда присутствие где-то на периферии. Раздражало до ужаса, но в итоге Тэхен привык к нему, как привыкают к шуму машин за окном. Выводит из себя, но что поделать. Сейчас за каждый момент с Чонгуком он благодарен сполна. Утром, когда просыпается — тишина. Его предназначенный спит, у него там глубокая ночь. Днем, на съемках — иногда тепло в груди, значит, у Чонгука хорошее настроение. Вечером, когда Тэхен уже валится с ног — Чонгук только просыпается, и можно успеть обменяться парой фраз, прежде чем Тэхен, изможденный, отключится. У них окно «приема» — часа два, если повезет, и Тэхен считает эти часы. Живет ими. Просыпаясь утром, первым делом проверяет не только сообщения — все равно те приходят редко, Чонгук не любит писать, говорит, что слова в телефоне слишком плоские, — а свои ощущения. Есть ли тепло? Есть ли злость? Возбуждение? Разочарование? Волнение? Предвкушение? Часто — нет. Он даже начинает учить португальский. Сначала просто скачивает приложение и проходит уроки в такси между съемками. Потом покупает учебник, потом находит бразильские сериалы и смотрит их с субтитрами, потому что без разницы, под что его мозг будет гнить от уныния. Чонгук отвечает ему на португальском, когда слышит его попытки. Поправляет произношение, смеется, говорит, что Тэхен бессовестно коверкает слова, на что тот парирует, что до акцента Чонгука, когда он говорит на корейском, никогда не докапывался. Чонгук не находится с ответом, хихикает, и в такие моменты Тэхен испытывает счастье. Ночи — отдельная история. Тэхен плохо спит, и это мягко сказано. Он практически не спит. Проваливается в тяжелую дремоту под утро, когда уже пора вставать, и просыпается разбитым, с тяжелой головой и пульсирующей болью в висках. А следом за бессонницей приходят сонные параличи, примерно на третьей неделе. Тэхен открывает глаза — и не может пошевелиться. Тело не слушается, налитое свинцом. Он хочет закричать — и не может разомкнуть губ. Лежит, парализованный, и смотрит в темноту потолка, чувствуя, как паника затапливает каждую клетку. Отпускает его долго, из-за чего Чонгук переживает, просит меньше убиваться на работе, лучше кушать и вообще, сходить к эндокринологу, но они оба прекрасно понимают, из-за чего так происходит, но оба тактично об этом молчат. Коллеги пишут — не звонят, потому что знают, что Тэхен трубки не берет — почти каждый вечер. Тэхен проверяет телефон — бомбят с трех номеров. Он вздыхает и возвращается к «Дневникам вампира». Дэймон только что убил кого-то важного, и Елена снова плачет. Однако вибрации не останавливаются, и приходится открывать диалоги один за другим.

21:50 AM сообщение от: Хосок-сонбэним

тэхен

тэхен лох наелся блох

идем пить пиву

21:51 AM сообщение от: цукини

здравствуйте, уважаемый

позвольте пригласить вас в ГЕЙ-клуб

где вам и место

мой уважаемый ДРУГ-ГЕЙ

21:51 AM сообщение от: НЕ БРАТЬ чонин

я знаю что я у тебя записан как не брать

однако мне похуй

ты все равно вернешь мне мою сотку баксов

и пошли в клуб

юнче ноет

21:51 AM сообщение от: цукини

Я НЕ НОЮ

Мило, что они все еще пытаются вытащить его в люди, и это тешит его самолюбие, но, правда, последнее, что ему сейчас нужно, это тереться об незнакомцев на тусовке. А что ему вообще нужно, если так подумать? Продолжать наблюдать, как Елена тупит и не может определиться в очевидном для всех выборе? Он вздыхает и отвечает туда, куда палец упадет:

21:52 AM сообщение от: Вы

не могу

устал

21:52 AM сообщение от: Хосок-сонбэним

ты всегда устал тэхен

ты и так гондон

но уставший гондон еще хуже гондона обычного

ты как вернулся с отпуска сам не свой

когда ты в последний раз был с людьми?

21:52 AM сообщение от: Вы

я на работе с людьми

21:53 AM сообщение от: Хосок-сонбэним

работа не считается

все мне похуй я сказал чонину заводить его бэху

МЫ ЕДЕМ К ТЕБЕ

ВЫЛАМЫВАТЬ ДВЕРИ

Тэхен смотрит на сообщения и чувствует, как между бровей залегает глубокая складка. Хосок в своем репертуаре — если уж вцепился во что-то, не отстанет, пока не добьется своего. Проще притвориться мертвым, чем отмазаться, но Тэхен все равно попытается. Он набирает ответ, пальцы замирают над экраном. «Ребят, я реально не в форме». Стирает. «Давайте в следующий раз». Тоже стирает — в следующий раз он тоже никуда не захочет. «Идите нахуй, я дрочу на Дэймона». Стирает; хотя этот вариант, наверное, самый честный, даже слишком. Пока Тэхен мучается с выбором правильного отказа, в дверь уже звонят. А следом — грохот, от которого, кажется, соседи снизу подпрыгнут. Кто бы мог подумать, что коллеги заранее выехали к нему, наплевав на его хотелки. — Тэхен-оппа, открывай, это полиция нравов! — орет Юнче через дверь так, что всему дому слышно. Тэхен с усилием отрывает свое тело с дивана и ковыляет ко входу в отшельническое жилище. — Какая, блять, полиция нравов? — слышен возмущенный мужской голос — это Чонин. — Ты дура? Скажи, что мы пиццу привезли. — А мы привезли? — Нет, но он же не знает. — А если он в глазок посмотрит и увидит, что мы пустые? — Тихо, Юнче! Тэхен закрывает лицо рукой и беззвучно смеется впервые за долгое время. Эта троица всегда способна устроить цирк — они часто таскали его с собой по всяким мероприятиям после работы, но частью их суматошной компании он полноценно никогда не был. Хотя так удобно было вытаскивать Юнги из дома, ведь куда он — туда и Юнги, и вот так они паровозиком друг друга тянули из заточения в духоте. Теперь троица снова стоит у него на пороге — роскошно одетые по последнему писку моды, красивые и совершенно не смущенные тем, что нарушают чужой покой. — Мы пришли тебя спасать, — объявляет Хосок, входя без приглашения. — От чего? — От тебя самого, — Хосок окидывает взглядом его квартиру. Задерживается на пустой коробке из-под пиццы, на разбросанных вещах, на включенном телевизоре, где как раз Елена рыдает очередную порцию слез. — Господи, Тэхен, это же пизда. Ты правда смотришь это добровольно? — Я это так, чтобы отвлечься, — Тэхен защищается, но в голосе нет уверенности. Елена на экране как раз закатывает глаза в очередной душещипательной сцене, и аргумент про «отвлечься» рассыпается в прах. — А мне в кайф, — авторитетно заявляет Чонин, плюхаясь на диван и едва не промахиваясь мимо подушек. Его длинные ноги в обтягивающих джинсах не помещаются между журнальным столиком и диваном, и он просто закидывает их на подлокотник, не думая о приличиях. — О, это третий сезон? Давайте досмотрим, а потом поедем? Он уже тянется за пультом, но Юнче перехватывает его руку на полпути. Ее маникюр — темно-вишневый, под цвет помады — сверкает в тусклом свете телевизора. — Мы не досмотрим, мы едем сейчас, — она разворачивается к Тэхену, игнорируя показывающего ей фак Чонина, и он физически чувствует, как ее взгляд сканирует его с ног до головы, как и подобает стилистке. — Пошли выбирать шмот, — Юнче хватает его за запястье, и Тэхен чувствует силу ее хватки, и как от этого тянуще заныло в метке на шее. — Какая ты модель без красивого лука? — У модели есть только спортивки и худаки, — упирается Тэхен, но Юнче уже тащит его в сторону спальни, и сопротивляться бесполезно — в ней тонна решимости и килограмм мышечной массы, скрытой под этим идеальным черным платьем. — Юнче-я, ну серьезно. Я не хочу. — Тебе полезно не хотеть, — отрезает она, даже не оборачиваясь. Тэхен слышит кряканье Чонина, видимо, он увязывается вслед за ними, потому что не может сидеть на одном месте больше тридцати секунд. — Так, — Юнче врывается в спальню и замирает на пороге, окидывая взглядом открытый шкаф. Тэхен впервые за очень долгое время себя чувствует так, как будто его мать будет отчитывать за разведенный беспорядок. — Это уныло. Это уныло. Это… — она вытаскивает серую толстовку с капюшоном, смотрит на нее с отвращением и швыряет обратно. Следом летит лонгслив, который Тэхен носит уже лет пять, потому что он удобный. — Последний раз, когда я тут рылась, у тебя было поменьше ублюдских вещей. Чонин заглядывает через плечо Юнче, пытаясь разглядеть, что там в недрах шкафа. Его окрашенные в пепельный блонд волосы падают ему на глаза, и он сдувает так, что, судя по всему, слюна отлетает прямо Юнче на щеку — о чем Тэхен догадывается, заметив, как она морщится. — О, а это что? — Чонин вытаскивает футболку с принтом смешного кота, купленную когда-то на распродаже. — Класс! Берем! «Ну, она вообще-то домашняя…», — думается Тэхену. Он покорно садится на кровати и решает молча ждать своей участи. — Это не класс, — отрезает Юнче. — Это позор. Положи на место. Чонин обиженно засовывает футболку обратно, но через секунду уже тянется к полке с джинсами. — А эти? — Тоже нет. — Юнче. — Я тебя выгоню. — Не выгонишь, — Чонин расплывается в улыбке, сверкая идеальными зубами. Оставшись проигнорированным, Чонин смиренно присаживается рядом с прыснувшим от смеха Тэхеном. Юнче тем временем добирается до дальнего угла и издает победный возглас. В ее руках оказываются, прости господи, кожаные штаны — широкие к низу, узкие к бедрам. Тэхен купил их года два назад во имя какой-то модной идеи и ни разу не надел, потому что не нашлось причины натягивать их на себя. — Ого, — Чонин присвистывает. — Тэхен, ты скрывал от нас такое сокровище? — Я не скрывал, я забыл, что они существуют, — просто отвечает он. К ужасу Тэхена, Юнче протягивает их ему. — Надевай. Тэхен смотрит на штаны со скепсисом. По подиуму в коже ходить — это наказание, надевать ее в повседневной жизни? Нет, спасибо. — Может, не надо? — Надо, Тэхен, — из дверного проема доносится голос Хосока. Их босс, который по статусу должен быть солидным и важным, стоит, прислонившись к косяку в хорошо сидящем пиджаке поверх простой футболки — его фирменный стиль «я неприлично богат, но никто не должен догадаться», глаза блестят, и Тэхен прямо слышит, как в голове Хосока прокручивается план сегодняшней ночи. «Боже, дай мне сил…», — все, на что Тэхена хватает. — Как твой босс, я приказываю тебе надеть эти штаны. Это очень важно. — Для чего? — Для продления моей жизни, Тэхен! Я старею на глазах, когда вижу тебя в этих балахонах, — Хосок театрально хватается за сердце. — Еще пара месяцев такого режима, и я лягу в гроб. Ты хочешь убить меня? — Звучит заманчиво, — бормочет Тэхен, за что получает пинок по лодыжке от прыгнувшего к нему босса. — Ой. Юнче тем временем откуда-то вытаскивает кроп-топ, который напоминает майку, что носил Чонгук в вечер гонок. Тэхен даже не помнит, когда покупал эту вещь. Какая-то давняя съемка, наверное, забыл вернуть, или просто оставил на случай, который так и не наступил. — А это что за прелесть? — Юнче рассматривает топ с нескрываемым восторгом. — Откуда оно у тебя? — Это не мое! — зачем-то панически врет он, на что Юнче хитро прищуривается, и Тэхен понимает, что спорить бесполезно. — У меня пресса почти нет, — Тэхен мнется, пытаясь подобрать слова. Не то чтобы он реально комплексовал — за месяц без тренировок кубики, конечно, сдулись, но живот остался плоским. Для модели в его весовой категории это не критично, но ходить так в клуб он бы не стал. Юнче подходит к кровати и выхватывает штаны обратно, видимо, прикидывая, как будет легче заарканить Тэхена. — Вставай. — Нет? — Вставай, я сказала. Самостоятельно ты это делать явно не собираешься. Тэхен вздыхает и поднимается с кровати. Юнче приседает перед ним на корточки — и это все в облегающем платье и на высоченных каблуках, которые она не потрудилась снять на пороге, — и хлопает его по бедру. — Давай ногу. — Ты серьезно? — Тэхен, если я через пять минут не увижу тебя в этих штанах, я начну кричать. Процесс оказывается более сложным, чем ожидалось. Кожа сидит плотно, и чтобы натянуть ее на вторую ногу, приходится хвататься за плечо подоспевшего на помощь Чонина, который тут же начинает ржать, когда ткань с треском облегает пышное бедро. — О, а тут поплотнее пошло. Ты качал ноги? — на что получает тычок под дых с локтя. В «Бэхе» Чонина оказывается шумно — как более разумный член компании Хосок оказывается за рулем, Юнче и Чонин — сзади; колонка захлебывается от песни какой-то к-поп группы, но Тэхен от этого жанра очень далек. Он больше по року, от которого ушные перепонки взрываются, или по фонку, который так нравится Чонгуку… Клуб встречает их басами, которые вибрируют где-то в грудной клетке, и разноцветными огнями, бьющими из каждого угла. Тэхен уже забыл, как это — быть в таком месте. Месяц затворничества сделал свое дело — он чувствует себя неуклюжим и чужим среди всей этой движухи. Он благодарен, что друзья не забыли про него и приложили усилия, чтобы вытащить его наружу, но по итогу все вышло так, как он и предполагал — пока те отрываются на танцполе под средней паршивости ремикс нулевых, Тэхен без особого интереса тянет свой уже пятый стакан виски за барной стойкой. Дрянь космическая просто — пить невозможно, но на душе еще хуже, потому что от Чонгука ни весточки; наверное, у него выходной, поэтому так долго спит сегодня. Но его не хватает, прямо совсем. От Тэхена и так, как будто половину сущности оторвали, а тут еще и эта обстановка, где всем весело, а ты сидишь с гулом в голове и не понимаешь, что вообще тут делаешь. Раньше Тэхен, когда чувствовал себя одиноко и подавленно, сразу же искал спутника или спутницу на ночь. За этот унылый вечер к нему так же подсаживались люди, отпускавшие скабрезные подкаты, но все претенденты на его внимание были настолько отвратительно пьяны, что с ними даже посидеть спокойно выпить было невозможно — один идиот облапал его за задницу, когда Тэхен тянулся в сторону бармена с новым заказом, за что получил ушат ругательств, хотя Тэхену хотелось бы, чтобы он получил в морду. Стоило попросить Чонгука научить его боксировать. Он залпом допивает яд в градусах, морщится и уже достает наличку, чтобы оставить ненадоедливому бармену чаевых и следом смотаться, пока никого из триады рядом нет, как телефон вибрирует у него в заднем кармане. Из-за басов он не должен был это почувствовать, но его штаны настолько по-ублюдски узкие, что проходимость импульсов удивительно четкая.

00:53 AM сообщение от: Моя сосалочка

тебе предложили контракт на год с хваянёнхвой

Ни привета, ни в жопу ответа — в стиле Юнги. Перед глазами немного плывет, потому что количество алкоголя в его организме уже превышает норму, так что приходится на несколько секунд впериться в экран и перечитать дважды. Тэхен знает этот бренд, потому что сам не раз покупал у них всякие мелочи в косметических целях. Это отличное предложение — непонятно разве что, зачем хён ему об этом пишет посреди ночи, а не лично на работе.

00:53 AM сообщение от: Вы

так это же хорошо?

00:53 AM сообщение от: Моя сосалочка

это ебать как хорошо

если ты им понравишься то станешь амбассадором

а то их прошлый немного подхватил сифилис…

бедолага

00:54 AM сообщение от: Вы

оу

эм

00:55 AM сообщение от: Моя сосалочка

если тебе интересно зачем я сейчас об этом пишу

ты не выездной на целый год соответственно

они будут продвигаться исключительно в корее

Как тактично со стороны Юнги — он не пишет напрямую этого, но Тэхен прямо чувствует, как между строк проскальзывает «Ты целый год не сможешь вылететь из страны, чтобы увидеть Чонгука, понимаешь?»

00:55 AM сообщение от: Вы

понял

тебе нужно мое согласие?

00:55 AM сообщение от: Моя сосалочка

бренд будет ждать ответа два рабочих дня

Тэхен на барной стойке практически лежит. Мысли страшно громкие, а в глотке ком стоит таких размеров, что хочется выблевать. Ему нужно выбрать между Чонгуком и карьерой. Это что, сюжетный поворот из мелодрамы? Корея Тэхену никогда не нравилась — однако здесь работа и Юнги, но нет Чонгука. Бразилия классная, но Тэхен до того стал замкнут, что тамошняя экстравертная ментальность из него высосет все соки, не говоря уже об изучении нового языка. Но зато там есть Чонгук, и это аргумент железобетонный. Он зарывается лицом в ладони и громко воет, но звука нет — музыка перебивает любой шум, но он отлично чувствует, как вибрируют голосовые связки, и это помогает. Стоит ему отнять руки от себя, как он замечает периферийным зрением идущего на него Хосока — о боже, нет — и Чонина с Юнче, и непонятно, где они потеряли половину того, что на них было надето, но, по крайней мере, им весело, потому что Хосок Тэхену в ухо практически орет: — Ты видел, какие у меня огромные яйца? Йоу?! — и пока он удаляется, лица оставшихся двух друзей корчатся в гримасе дикого хохота, и они, похлопав Тэхена по спине, плывут следом за своим боссом. Охуеть… Тэхен, видимо, реально перепил, поэтому решает не нарушать традицию и просит бармена повторить, лишь бы избавиться от этого тянущего чувства в грудине. Непонятно, сколько он уже так безыдейно сидит, потому что в моменте ему становится настолько скучно, что он начинает пытаться разбудить Чонгука насильно: «Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук, тебе лучше проснуться, Чонгук, алло, прием, если ты сейчас не проснешься, значит, у тебя маленький член». «У кого маленький член?», — по иронии судьбы, Чонгук отвечает именно на последней фразе. Он звучит очень сонно, и от этого Тэхена тянет улыбнуться. Музыка оглушает, но благодаря алкоголю он отлично может от этого абстрагироваться и почувствовать его — Тэхен знает, что после десяти часов сна у Чонгука ломит тело, а еще он ужасно хочет есть, и Тэхену хочется ощущать еще. Хочется всего. «Я нажрался, Чонгук, меня притащили блять, за жопу полапали, а ты где… А ты не хочешь годик пожить на шее у своего бойфренда? Ну, какого-то там бойфренда, хз, знаешь ли ты неких бойфрендов, которые у тебя есть или нет», — честно говоря, Тэхен несет что попало, но главную суть передать умудряется, и Чонгука это заметно смешит — метка на шее теплеет так, что аж по всему телу это ощущение катится. «Боже, Тэхени, ты хочешь стать моим папиком?» «Чонгук». «Тэхен». Ты мне нужен. «Оу…», — кажется, Чонгук такой откровенности совсем не ожидал. «Что за оу? Я тебе под дверь насру, я скучаю по тебе». К тэхеновому несчастью, из-за алкоголя или нет, но его всерьез не воспринимают — Чонгук шутит, что Тэхена совсем с ума свела боль в шее, и последнего от этого коробит. Да, в Сан-Паулу он отлично исполнял роль цундере, потратив кучу времени на свою гордыню и эго, и, видимо, Чонгук все еще переживает из-за того, что слишком сильно на Тэхена давит, но ведь это не так. Тэхен, положа руку на сердце, готов заявить, что вел себя как придурок, лишь бы Чонгук поверил, что тот ему нужен. «Я сказал то, что сказал. Я скучаю, понимаешь? Жизнь без тебя — это пиздец, это не весело и не классно. Я так устал делать вид, что я справляюсь. Я не справляюсь, Чонгук. Я вообще никак и ничто. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, кожа к коже, а еще лучше, чтобы мы с тобой прыгнули в кипящий бассейн с кислотой и там растворились бы, или как там было у Харли Квинн и этого как его там… Я хочу делать тебя счастливым, хочу готовить для тебя по утрам, потому что в рот ебал твою яичницу. Хочу услышать все истории из твоего детства лицом к лицу, хочу, чтобы все наши вещи в шкафу перемешались, и я навечно получил бы карт-бланш на ношение твоей одежды. Хочу быть рядом, когда у тебя плохой день, хочу быть рядом, когда у тебя хороший день, хочу быть рядом». Когда ему начинает казаться, что мысли все несутся и так никогда и не закончатся, его прерывает емкое: «Я прилечу первым же рейсом». Облегчение как водой из ведра выливается на Тэхена — боже, слава богам, Чонгук согласен все бросить ради него и примчаться по первому же его писку. Только сейчас он осознает, насколько его просьба фантастически эгоистична. Видимо, Чонгук улавливает этот лейтмотив, потому что сразу же сообщает: «С чего ты решил, что мне нужны какие-то особые причины, чтобы приехать к тебе? Ты попросил — я исполняю. Логика простая» «То есть… Если бы я попросил тебя полететь со мной еще месяц назад, ты бы сделал это?» «Я так ждал, что ты меня об этом попросишь». Тэхена это осознание жалит посильнее отвратительного вкуса виски, которым он всю ночь давится. Если бы он был чуть более эмпатичным, то понял бы все изначально и принял правильное решение на месте, а не мялся, как идиот, около спящего Чонгука, который якобы должен был остановить его от полета, но сам Чонгук хотел улететь вместе с ним. Это так просто. Сказать правду.

***

Тэхен знает, что Чонгук в Сеуле. Тот ему ничего не сказал о времени, когда садится самолет, поэтому Тэхен продолжает работать, стараясь не зацикливаться на том, что уже совсем скоро они увидятся. Во время съемки все чаще мелькают какие-то изображения и мысли чужим голосом у него в голове — они меняют друг друга как фотопленка, и каждый раз, когда Тэхен спрашивает, почему Чонгук не хочет, чтобы он его встретил в аэропорту, тот отшучивается, что он все еще в Бразилии. Лжец и плут! В студии душно. Кондиционер сдох еще вчера, и за прошедшие сутки воздух превратился в липкий кисель, который не хочется вдыхать. Тэхен жалуется Юнги уже в сотый раз, но тот даже не поднимает головы от ноутбука, коротко отрезая: — Мастер уже едет, — и поправляет очки, которые то и дело сползают с переносицы из-за того, что лицо становится влажным. Его белая рубашка местами потемнела от пота, но он держится с таким видом, будто сидит в номере люкс с идеальным климат-контролем. — И когда этот гребанный мастер приедет? — увы, Тэхен таким же самоконтролем похвастаться не может. — Тэхен. — Не делай вид, что тебе не жарко! — Я делаю вид, что меня не бесит твое нытье. И у меня это получается лучше, чем у тебя — не обращать внимание на духоту. Тэхен с ним согласен, но дышать тоже хочется, а грудь сдавливает так, как будто булыжником придавило. Да и метка на шее жжет не переставая, а Чонгук молчит. Молчит, и от этого Тэхен звереет. Ну и ладно. Он тоже умеет играть в молчанку и притворяться, что не замечает, как расстояние между ними сокращается с каждым часом. Чонгук думает, что он такой хитрый? Тэхен тоже может изображать идиота, который не понимает очевидного. Он откладывает планшет с раскадровкой и выходит в коридор, пока фотограф на перерыве. Офисное здание встречает его прохладой кондиционеров в общих зонах — на секунду становится легче, но Тэхену мало. Ему нужно на улицу. По пути здоровается с кем-то из знакомых, проходя мимо стеклянных перегородок, за которыми кипит жизнь. Его агентство — место цветастое во всех смыслах; тут и модели, и их менеджеры, и операторы, и стилисты, и кого тут только нет. По жизни Тэхен хорошо устроился — в таком месте он без хотя бы пачки рамена не останется. Выходная дверь пиликает, когда охранник выпускает его наружу, и та поддается с глухим вздохом. Тэхен оказывается на улице. Солнце в начале октября совсем мягкое. Тут свежее, чем внутри, но сеульская осень капризная — не хочет отпускать лето, поэтому достаточно тепло. Тэхен щурится, поднимая руку к лицу, чтобы прикрыться ладонью, и делает первый глубокий вдох за последние несколько часов. Он делает шаг, другой, отходя от дверей подальше, чтобы никто из проходящих мимо коллег не дернул его обратно. Останавливается у бетонного парапета, отделяющего тротуар от парковки. Под ткань бежевого свитера проникает ветер — у него съемка линейки уютных осенних аутфитов, однако Тэхен думает лишь о том, как ему в студии не умереть от теплового удара в этом наряде. Стихия налетает порывами, поэтому начинает трепать уложенные волосы. Тэхен машинально проводит по ним рукой, приглаживая, хотя заранее знает: стилист его порвет. Он потратил сорок минут на эту прическу, впрочем, учитывая, как Тэхен настрадался внутри, остается надеяться, что коллега над ним сжалится. Он пытается сосредоточиться на чем угодно — на воробье, купающемся в луже, на девушке с розовыми волосами, на мужчине с собакой — лишь бы не думать о том, как жжет метка. Лишь бы не искать в толпе знакомый силуэт. О. Нашел. Этого мужчину во всем черном просто нельзя не узнать. Массивные кроссовки ступают по асфальту, простая черная футболка сидит на широких плечах так, будто сшита специально для него. Тэхен узнал бы этот силуэт из тысячи. Нет, из миллиона. Чонгук так же красив, как в тот день, когда Тэхен улетал. Все те же волнистые волосы, лезущие в черные глаза, та же линия скул, тот же пирсинг на губе, который поблескивает на солнце. Все те же руки с потрясающим рукавом на правой. У Тэхена ноги отнимаются, легкие не дышат, а сердце колотится где-то в горле. Это он. Ему хочется ударить себя по лицу, чтобы убедиться, что это правда. Этот человек и правда в Сеуле, буквально в нескольких десятках метров от Тэхена, и это кажется сном при температуре тридцать восемь. Чонгук останавливается прямо перед Тэхеном. Ветер услужливо приносит с собой знакомый аромат — «Версаче Эрос», но его оригинальный владелец теперь совсем рядом, и Тэхен не отказывает себе в порыве — прижимается к Чонгуку так сильно, что вырывает из его груди смешок. Тэхен мажет губами везде, где дотягивается — и находит метку на шее. Целует. Снова. Снова. И еще. — Наконец-то, — выдыхает Тэхен куда-то в чужую челюсть. — Я тоже скучал, милый, — голос Чонгука звучит просто прекрасно. Боже, Тэхен настолько влюблен, что ему с самого себя противно, но в противовес здравому смыслу он решает взять своего мужчину за затылок, зарывшись пальцами в локонах, и поцеловать его рот так, словно хочет дементором из него высосать душу, и от этого душные бабочки взрываются одна за другой в животе. И ему отвечают, позволяют вести, улыбаются в поцелуй, и мысли на португальском летят, а Тэхен опять ничего не понимает. Чонгук отрывается от него с небольшим сожалением на лице, чтобы прошептать лишь: — Я люблю тебя, ты знаешь? — Нет, не знаю, — Тэхен капризничает, но не отодвигается. Его пальцы все еще запутаны в черных волосах Чонгука, ладони помнят тепло чужого затылка, и отступать нет никакого желания. Интересно, сколько уже людей успело их осудить за обжимания средь бела дня? Но у Тэхена сегодня праздник, поэтому ему без разницы, что те ему предъявят. — Скажи, пожалуйста. — Я люблю тебя, — произносит Чонгук, и голос его звучит на удивление твердо. Как будто для него это уже настолько истина, что даже нервничать не заставляет. — И я тебя люблю, — Тэхен выдыхает, чувствуя, как слова обжигают горло. Они выходят из него навылет — стоит сказать Чонгуку спасибо, что отучил Тэхена юлить. — Я тоже тебя люблю, — как болванчик повторяется его предназначенный и чувственно целует сначала в щеку, потом — в нос, а сам ехидно улыбается, довольный своим мастерством умения Тэхена смутить. — Мы это уже выяснили, — он притворно морщится, утыкаясь лбом в чужой сгиб плеча. — Ебаный рот, Чонгук, мы реально женатики… — А минусы будут? — Чонгук сжимает кольцо рук у Тэхена на пояснице, и последнему хочется из-за этого только сильнее впиться в чужую грудь. Вот его место. Здесь, в объятиях любимого человека, он по-настоящему дома, и Чонгук эту мысль ловит: «Então, bem-vindo a casa, kitty-cat». Тэхен знает, как это перевести из-за своих усердных уроков португальского в этом месяце, поэтому улыбается, а потом понимает, что какой-то он слишком сладкий. — Напомни, сколько я еще буду рожу твою видеть? — это чтобы Чонгук не втыкал. — Грубый, — делает вывод тот и неопределенно пожимает плечами. — Месяц? — Это ты на столько отпуск взял? — тупо спрашивает Тэхен и устремляет свой взгляд к горизонту, потому что смотреть в эти черные глаза и одновременно пытаться соображать — задача непосильная. Солнце светит прямо в лицо, золотя ресницы, и заставляет щуриться. — Нет, это на столько визу одобрили, — фыркает Чонгук. — Я не гражданин Кореи, доброе утро, милый, — от этого обращения у Тэхена по-странному теплеет в душе, и, разумеется, Чонгук это подмечает, поэтому продолжает к нему так обращаться. — Хочешь, чтобы я остался, бери меня в мужья. — Умоляю, перестань мне угрожать, — Тэхен закатывает глаза, но внутри все трепещет от одной мысли, что Чонгук говорит это не в шутку. Или в шутку? Или не в шутку? — Мне придется перейти от угроз к действиям, — Чонгук берет руку Тэхена и под его «Что?» натягивает на безымянный палец кольцо. — Как думаешь, признает ли Южная Корея наш брак? Тэхен без единой мысли смотрит на обруч из черного золота, обернувший его фалангу, и на игривый солнечный луч, что прыгает по фиолетовому камню. До него не сразу доходит, что только что произошло, а когда осознание нагоняет, он в ужасе смотрит на мягко улыбающегося Чонгука, который игриво прикусил нижнюю губу. Он даже не говорит ничего вслух, но сердце от его вида просто на клочки разрывается. — Абсолютно точно нет. Вразрез своим словам, он тянется к Чонгуку за поцелуем, в его губах — молчаливое «да», которое громче любого брачного обета.