Неукраденная Персефона

      - Месье Агрест, вы пришли на показ Chanel в одиночестве?       - Кто была ваша спутница на ипподроме Лоншам?       - Это ваша новая пассия? Или мы наконец-то видели вашего соулмейта?       - Без комментариев, – парировал Габриэль, стараясь уйти подальше от скопления журналистов и сыплющихся со всех сторон вопросов.       Пропустить мероприятия, связанные с Неделей моды, было нельзя. Статус приглашенного гостя не отменял необходимости присутствия на них. Модельер понимал, что первые выходы в свет после долгого перерыва будут сопровождаться бесконечными вспышками камер и каверзными вопросами. Скачки в Лоншам не считались – там у журналистов не было возможности взять развернутое интервью. Но здесь акулы пера устроили за Агрестом настоящую охоту, терзая его одним и тем же вопросом: кто была девушка, сопровождавшая его на ипподроме?       На следующее утро после поездки в Лоншам Санкер молча положила ему на рабочий стол стопку глянцевых журналов, с интересом наблюдая за переменами в его лице. Габриэль удивился, вначале не сообразив, в чем дело. Но, опустив глаза на обложку верхнего издания, чуть не подавился кофе. Похоже, улыбка, которой одарила его соулмейт, впечатлила не только его – папарацци тоже прониклись.       Черт! Он хотел только развеять скуку Маринетт. И, что таить, побыть рядом с ней немного подольше. А в итоге отяготил её жизнь. Сам он за долгие годы уже привык к постоянному вниманию и знал, что и в отношении Дюпен-Чен оно неминуемо. Но стараниями ушлых фотографов трогательный и по-своему романтичный момент раздулся до масштабов сенсации. Через два дня вся Франция судачила, кем темноволосая красавица, прикрывшая лицо вуалеткой, приходится модельеру. Огромный ажиотаж грозил множеством проблем, и в пекарне четы Дюпен-Чен был наспех организован «военный совет».       Разговор был напряженным, но на этот раз обошлось без скандала. Родителям девушки, разумеется, не понравилось столь активное внимание к их дочери. На их возмущение Маринетт отреагировала философски: «Это в любом случае было неизбежно». В итоге все четверо договорились вести себя одинаково: никаких заявлений о том, к какой категории принадлежит пара, никаких откровений о прошлом. Неожиданно для Агреста Тома Дюпен первым поддержал тактику, объяснив это словами: «Я все же не враг собственному ребенку».       Когда все было оговорено с родителями, Габриэль решил прибегнуть к хитрости. Было сделано официальное заявление, что он и таинственная девушка согласны дать интервью, но только одному изданию. С тех пор Натали едва справлялась со звонками, разрывавшими телефон в офисе дома моды. Издательства сулили за беседу баснословные деньги, всячески пытаясь перебить цену конкурентов. Модельер не видел разницы, кто будет счастливчиком, поэтому предоставил право выбирать Маринетт.       - Сама решай, на чьей обложке будешь красоваться, – пошутил Агрест и услышал в ответ любимую им в прошлом присказку: «Если уж продавать себя, то задорого».        Таким образом, интервью оказалось на страницах Vogue. Мужчина начал с того, что прояснил статус Дюпен-Чен, прямо назвав её своим соулмейтом. Журналистка нетерпеливо заерзала в мягком кресле. На её лице читался целый шквал вопросов. Но и Габриэль и Маринетт оказались к этому готовы. «Легенду» они сочиняли вместе, стараясь сделать её максимально убедительной. Получилась эдакая мелодрама: мол, пара обрела друг друга на похоронах Адриана. Дюпен-Чен немного рассказала о себе и своей семье, модельер ответил на вопросы о своем возвращении в мир моды. Интервью получилось долгим, но обе стороны в общем и целом остались довольны.       Агрест нисколечко не удивился, когда девушка, стоило выйти статье, моментально оказалась нарасхват. Маринетт начали приходить приглашения на церемонии открытия различных бутиков и спа-салонов. Ей присылали VIP-карты и именные пропуска, дающие доступ в самые элитные магазины, каталоги и прайсы с одеждой и косметикой экстра-класса.       - Зачем мне все это? – совершенно искренне удивлялась Дюпен-Чен.       - В тебе видят потенциальную покупательницу, готовую охотно потратить мои деньги в их магазинах, – без обиняков ответил ей мужчина. Он уже прошел через все это с Жюли.       - Если они видят во мне вторую Хлою Буржуа, то они ошибаются, – буркнула соулмейт, чем вызвала у Габриэля приступ смеха. – Что я такого сказала?       - Нет, ничего. Я не думаю, что когда-нибудь ты опустишься до её уровня.       - Но у меня и так все есть, – сказала девушка.       - Иногда и целого мира бывает мало, – пошутил было модельер, но осекся, видя её сильное смущение.       - Не хочу выглядеть транжирой, – тихо проговорила Маринетт.       Агрест удивился, но мысленно поблагодарил чету Дюпен-Чен за правильное воспитание дочери.       - Все в порядке, – заверил он Дюпен-Чен. – В шопинге нет ничего зазорного. Ты можешь тратить столько денег, сколько считаешь нужным.       - Хорошо, – согласилась она и подняла на мужчину глаза, заставив вновь утонуть в их небесной синеве.       Габриэль и подумать не мог, что девушка так резко изменится всего за неделю его отсутствия. Он не узнал её, стоящую в дверях кабинета, и лишь по голосу догадался, что эта юная красавица перед ним – Маринетт. Новый образ настолько очаровал модельера, что он прижал Дюпен-Чен к дверному проему и одарил её требовательным поцелуем, едва отдавая себе отчет в своих действиях. Покорность и отзывчивость девушки только раззадорили истосковавшегося по её обществу Агреста. Соулмейт словно таяла в руках, и будь у них чуть больше времени, все легко могло бы закончиться постелью.       Когда Маринетт ушла, мужчина обругал себя последними словами за то, что пошел на поводу у своих желаний. Но с ними ничего нельзя было поделать. Из бунтующей девочки Дюпен-Чен постепенно превращалась в молодую женщину. Эти перемены одновременно радовали и ужасали Габриэля. Если образ Маринетт с каждым разом становился все притягательнее, как не засматриваться на неё? Как держать себя в руках, вспоминая её, одетую в одну мужскую рубашку?       Модельер не любил, когда его вещи брали без разрешения. Особенно одежду. Жюли, однажды решившись на подобное, нарвалась на знатный скандал. Но у Агреста отчего-то даже мысли не мелькнуло отчитать Дюпен-Чен. Застыв перед щелью между косяком и приоткрытой дверью спальни, мужчина украдкой наблюдал, как соулмейт красуется перед зеркалом в его рубашке, вслух комментируя свое отражение. Габриэль отчего-то верил, что её поступок не был обдуманным. Ярко-красный румянец, внезапно расцветивший девичьи щеки, подтвердил подозрения. Когда Маринетт, явно испуганная, начала торопливо снимать рубашку, он наконец опомнился и отвел взгляд. Глупо, учитывая, насколько далеко они оба уже успели зайти. Но модельеру отчаянно не хотелось помимо клейма «насильник» заработать еще одно - «извращенец».       Ему повезло, и Дюпен-Чен не заметила его присутствия. Когда девушка ушла, Агрест выждал пять минут и направился в душ – он уже опаздывал на мероприятие. После, подойдя к гардеробу, он достал злополучную рубашку, все еще хранившую тепло тела Маринетт и едва различимый цветочный запах мыла на ткани. И надел, не задумываясь. Ведь это была единственная близость к Дюпен-Чен, которую мужчина мог сам себе позволить…

***

      Вот-вот должна была наступить зима. Интерес к Маринетт со стороны богемы продолжал расти – она уже получала приглашения на различные светские мероприятия. Габриэль видел, что девушка не горит желанием появляться среди парижского бомонда, но понимал, что нельзя игнорировать абсолютно все приглашения. Наконец они пришли к договоренности: Дюпен-Чен посетит несколько вечеров по своему выбору, но соулмейт обязательно будет с ней. «Я боюсь идти одна», – призналась она модельеру. Агрест и сам не хотел отпускать её от себя и втайне радовался очередной возможности побыть рядом. И для неё это все же лучше, чем коротать одинокие часы в особняке.       Каждый выход в свет для Габриэля напоминал прогулку по краю пропасти. Благодаря необычным корням Маринетт обладала весьма привлекательной внешностью. Она легко обращала на себя внимание других мужчин. Модельер и сам подкидывал дров в огонь. Агрест не хотел, чтобы соулмейт уступала присутствующим женщинам, поэтому командовал сборами Дюпен-Чен лично. Специально для неё шились роскошные платья в единственном экземпляре, а на масштабные мероприятия Габриэль вновь начал покупать ювелирные украшения от Swarovsky и Cartier. Маринетт то краснела, то бледнела каждый раз, когда видела очередные плоды полета фантазии модельера. А он не мог скрыть своего трепета, оглядывая получившийся результат. Девушка стала живым произведением искусства, и ему безумно хотелось, чтобы ею – так же, как и он – восхищался весь Париж.       Восторженные взгляды, направленные на спутницу, будили в мужчине гордость и тщеславие, вознося его и без того непомерное эго практически до небес. Еще бы, такая красавица целиком и полностью принадлежит ему. Агрест не был собственником, но стоило какому-нибудь мужчине подойти к Дюпен-Чен непозволительно близко или фамильярно обратиться, он начинал тихо ревновать. К чести Маринетт, та не позволяла себе флирта, стараясь держаться к Габриэлю поближе.       Но это было еще полбеды. Представители бомонда не знали, к какой категории принадлежат модельер и Дюпен-Чен, однако у них всегда оставалась возможность додумать. К мужчине уже подходило несколько влиятельных людей с недвусмысленным предложением, не хочет ли он выгодно отдать свою «названую дочь» замуж. Подобные вопросы откровенно бесили Габриэля. Он неизменно был готов послать собеседника ко всем чертям, но в последний момент брал себя в руки, заявляя, что эта девушка его нареченная. А затем с тщеславной улыбкой наблюдал огонь зависти в глазах несостоявшихся «сватов».       Если бы проблемы ограничивались только предложениями, модельер бы даже отнесся с юмором к своему положению дел. Но у медали под названием «Маринетт», к вящему удивлению и растерянности Агреста, неожиданно открылась еще одна сторона.       Интересная внешность и солидный банковский счет привлекали к нему женщин, ценивших подобные «достоинства». Теперь мужчине стало безразлично внимание поклонниц – рядом была девушка, которой он собирался дарить свою любовь без остатка. Но как бы Габриэль не старался держаться поближе к своему соулмейту, он периодически разлучался с Дюпен-Чен, попадая в эпицентр жаждущих его общества дам. И однажды заметил в глазах своей родственной души неприкрытую ревность. Открытие заставило его опешить.       Модельер, конечно, знал, что женщины ревнивы и порой опускаются до откровенного собственничества. Но он впервые обнаружил, что подобное чувство способна испытывать Маринетт. Первое время Агрест утешал себя тем, что её переживания сродни ревности ребенка к родителю. Нечто подобное он наблюдал у Адриана. Но когда Дюпен-Чен прожигала взглядом очередную кокетку, мужчина буквально кожей чувствовал исходившую от соулмейта ауру ненависти и не знал, что думать. Габриэль пробовал объяснить девушке, что флиртует не всерьез, а просто следует принятой в его кругу манере общения. Но, похоже, не убедил её, ведь, открещиваясь от внимания посторонних женщин, не делал даже крошечного шага навстречу своей.       Маринетт, отчего-то краснея, каждый раз говорила, что модельеру кажется. Но однажды не вытерпела. По дороге на одно из закрытых мероприятий Агрест, видя непривычно серьезное лицо соулмейта, попытался развлечь её беседой. Но девушка вдруг очутилась у него на коленях и весьма требовательно поцеловала. Мужчина опешил, не зная как правильно воспринять её поведение. Но она действовала настойчиво, ослабляя узел галстука и зарываясь пальчиками в его волосы. Габриэль тихонько застонал и обнял Дюпен-Чен. Она целовала его так уверенно, что он даже опомниться не успел, как начал отвечать ей. А когда Маринетт распахнула ворот рубашки и коснулась губами шеи модельера, он забылся настолько, что пропустил ряд манипуляций со стороны девушки…       ...Поклонницы Агреста с ненавистью и завистью смотрели на довольную улыбку Дюпен-Чен и на её слегка растрепанного, густо перепачканного помадой спутника. Губы и щеки еще удалось оттереть от следов поцелуев, но распахнутый ворот рубашки – галстук так и остался в машине – открыто демонстрировал внезапно вспыхнувшую страсть. Это нисколько не повредило имиджу Габриэля, но подогрело интерес к его личной жизни. Он пребывал в прострации весь оставшийся вечер, гадая, что же сподвигло Маринетт на столь решительные действия. Неужели ревность? Только её природой было отнюдь не то, о чем думал модельер. Чувства девушки оказались родственны его собственным, но в силу юного возраста она выражала их открыто. Возможно, она наконец разглядела в Агресте, помимо родственной души, еще и мужчину?       Едва в душе Габриэля затеплилась надежда на то, что ему удалось тронуть сердце девушки – пусть даже таким необычным способом, – Дюпен-Чен обрубила её на корню. Всю обратную дорогу она извинялась перед модельером, едва не сгорая от стыда. «Прости, не знаю, что на меня нашло», – лепетала она, пряча взгляд. Агрест не знал, как ему реагировать. Одна часть его облегченно вздыхала. «Ваше время еще не пришло». Другая настойчиво требовала прижать Маринетт к кожаному сидению дорогого авто и целовать до тех пор, пока мужчина не услышит от неё правду вкупе с заветным «Я люблю тебя». Но Габриэль сумел обуздать себя и заверить соулмейта, что не держит на неё зла...       Следующие дни проходили относительно спокойно. Жизнь постепенно вошла в привычное русло. Но поцелуй никак не выходил из головы. Может, будь модельер в тот раз чуть более настойчивым, то ему удалось бы вытянуть правду из девушки. Но Агресту не хотелось давить на неё, и потому он решил пустить случившееся на самотек.