Неукраденная Персефона

      Маринетт заперлась в спальне и всю ночь прорыдала в подушку. Словно издалека, она слышала голос соулмейта, зовущий её. Но боль и обида сковали тело, будто цепями, не давая ни единой возможности пошевелиться. Дюпен-Чен не помнила, как отключилась. Очнулась она, когда за окном уже рассвело. Едва она открыла глаза, в дверь её спальни вновь постучались. Габриэль робко просил впустить его и дать возможность объясниться, но девушка осталась глуха к его просьбе. Она повернулась к закрытой двери спиной и с головой накрылась одеялом. Плотная ткань приглушила голос Агреста, и Маринетт снова заснула. Окончательно проснувшись спустя пару часов, безнадежно подавленная, она поплелась в ванную. Проходя мимо раскрытого полупустого шкафа модельера, Дюпен-Чен окинула его одежду безразличным взглядом. Пускай он хоть пропадет в этом чертовом Милане. Ей уже все равно.       До обеда все было относительно спокойно. Потом началась нервотрепка. Габриэль звонил девушке чуть ли не каждый час. Голосовые сообщения приходили одно за другим. Не выдержав, она поставила телефон на беззвучный режим и даже не подходила к нему. Ближе к вечеру к ней в комнату постучалась Натали Санкер, выглядевшая так, будто работала непрерывно больше суток.       - Судьбой тебя заклинаю, поговори с ним. Иначе я с ума сойду! – взмолилась женщина. Очевидно, работодатель и ей хорошенько потрепал нервы.       - Не хочу, – категорично заявила Дюпен-Чен. – Если будет спрашивать про меня, говорите, что все нормально.       Ассистентка модельера хотела что-то сказать, но потом тяжело вздохнула:       - Хорошо, так ему и передам, – и с этими словами удалилась прочь.       Оставшийся вечер и следующие два дня девушка провела, мечась в своей комнате, подобно разъяренной дикой львице в клетке. Агрест рассчитывает, что стоит ему сказать «извини», она все забудет? Как бы не так! Внутри Маринетт всё кипело, и она не знала, чего же ей хочется больше: разгромить всё вокруг или же сесть на мягкий ковёр и совершенно по-детски разреветься. За что её Судьба так наказывает? Неужели Расплата ещё не завершилась? Неужели всё так и должно быть?       Ничем ещё объяснить поведение модельера Дюпен-Чен не могла. А она, наивная, гадала, почему ни один из советов Альи не работал. Чего девушка только не делала: строила глазки, имитировала томную речь, прижималась всем телом, нагло лезла целоваться. Она, как заправская хищница, преследовала родственную душу до тех пор, пока не загоняла его, в буквальном смысле, в угол. А ларчик, оказывается, просто открывался. Конечно, зачем Габриэлю какая-то школьница, когда у него целый штат обожательниц, да еще и на любой вкус?       Да, ей всего лишь восемнадцать, и у неё далеко не модельная внешность. Маринетт вполне могла бы посчитать себя некрасивой и на этом бы успокоилась. Вот только восхищенные взгляды парней в лицее, да и некоторых мужчин, с которыми она общалась на светских мероприятиях, говорили обратное. Дюпен-Чен нравилась всем, но только не соулмейту. А ведь она, как идиотка, верила, что он хочет дать ей возможность спокойно доучиться. Получить сертификат об окончании лицея с хорошим средним баллом, поступить в престижный университет, чтобы реализовать свою мечту. Эту веру ещё с горем пополам поддерживала Алья, но… Все оказалось лишь домыслами, далекими от правды.       Девушка впервые пожалела, что Судьба передумала забирать её жизнь. Лучше бы было стенать и молить о прощении в Темнице Душ, чем столкнуться с мыслью о том, что она безразлична Габриэлю. Дюпен-Чен через столько прошла, множество раз просила прощения, делала все, чтобы хоть как-то загладить свою вину. А итог? Мужчина, все внимание которого априори должно было быть приковано к ней одной, беззастенчиво среди бела дня таскался за чужими девицами?       Маринетт чувствовала себя униженной. Как же так? Сколько это продолжается? Совесть мягко пеняла на то, что она не имеет права требовать от модельера отчета, но она уже не могла остановиться. Они соулмейты! Можно ли так легко наплевать на это? «Он уже привык к определенной свободе, а ты его ограничиваешь», – всплыли у неё в голове слова Альи, и девушка окончательно вышла из себя. Вот, значит, как! Она нужна модельеру всего лишь «для галочки». По щекам вновь потекли слезы. А зачем тогда все? Они могли просто сделать ребенка, а потом жить, как захочется. Зачем Габриэль день за днем привязывал её к себе, давал надежду? Может, то, что их так тянуло друг к другу, – всего лишь магия соулмейтов?       Другого объяснения нет. Стал бы Агрест, клятвенно пообещав ненавидеть Маринетт, проникаться к ней романтическими чувствами? Разумеется, нет! Он поддался магии, а когда понял, куда все идет, стал сторониться, при этом пользуясь её раскаянием. Значит, слова, им сказанные почти год назад, всего лишь пьяный бред. У девушки стало еще противнее на душе. Еле-еле выдержав еще один день наедине со своими мыслями, бессонницей и, казалось, бесконечными звонками и сообщениями от Габриэля – которые Маринетт упорно игнорировала, – она решила поехать в родительский дом. Возможно, хоть там станет легче.       Поначалу все было неплохо. Дюпен-Чен, не без усилий, приняла добродушный вид, и родители будто бы ничего не заподозрили. Они проболтали весь вечер об учебе и пустяках. Но неожиданно перед сном к ней поднялась мама и мягко, но настойчиво поинтересовалась: «Что случилось»? Маринетт, как могла, избегала ответа и, только поймав понимающий, полный заботы взгляд, не выдержала и разрыдалась. Очень тихо, чтобы не слышал отец, она рассказывала матери про свою беду и про то, что ничего уже не исправить. Сабин, как могла, пыталась успокоить дочь, но, не преуспев, позволила ей выговориться. Когда слова иссякли, Дюпен-Чен натянуто улыбнулась и попросила оставить её в одиночестве. Мать удалилась, и девушка легла, чтобы забыться сном. Только ей это не удалось. Голова была словно каменная. Тысячи мыслей никак не хотели раскладываться по полочкам.       Не выдержав, Маринетт тихонько спустилась в кухню-гостиную. За окном давно была ночь. Родители уже наверняка спали. Дюпен-Чен немного задумалась, а затем уверенно подошла к одному из кухонных шкафчиков и выудила початую бутылку красного вина, которое мама использовала для приготовления соусов. Никто же не обидится, если она позаимствует немного? Не то чтобы Маринетт злоупотребляла алкоголем, но ситуация просто требовала, чтобы её залили порцией вина. Она осторожно вытащила пробку и налила содержимое в первый попавшийся бокал. «Из рокса вино не пьют», – мелькнуло в её голове, но Дюпен-Чен отмахнулась от мысли и пригубила напиток. Здесь не великосветский раут, а ей просто надо расслабить мозг.       Вдруг из родительской спальни послышались тихие звуки. Кажется, перешептывания. Девушка удивилась. Время – полночь, обоим уже скоро вставать, а они беседы затеяли. Маринетт почти допила вино и хотела отправиться на боковую, но вдруг услышала отчетливый голос матери:       - Я больше не могу смотреть на страдания Маринетт!       - А я тебе говорил, ничего путного из их отношений не выйдет. Надо было еще тогда настоять на разрыве! – ответил ей отец.       Дюпен-Чен удивленно моргнула. Они что, её обсуждают?       - Это я тебе говорила, что ты полез, куда тебя не просили. Они бы во всем разобрались и без нас. Зачем ты вообще встрял со своим: «Даже пальцем не смей прикасаться к моей дочери»?       - А ты думаешь, они выполняют мои слова от и до? Я уже примирился с мыслью, что Маринетт не сегодня завтра объявит о беременности.       - Ах, вот как? Тогда я спешу разочаровать тебя. Твои «правила» выполняются настолько безукоризненно, что еще сильнее разлаживают их отношения.       Возникла пауза. Девушка ошалело вникала в услышанное. А при чем тут вообще её отец?       - Откуда тебе это известно? – настороженно поинтересовался тот.       - Маринетт целый час плакалась мне о том, как привлекала внимание соулмейта всеми правдами и неправдами. Мало того что он не обращал внимания на её потуги, так еще и бегал от одной юбки к другой, чтобы его не заподозрили, будто он «распускает руки».       - Формально они друг другу никто, – быстро нашелся отец. - Я, конечно, удивлен, что он выполнил обещание. Но согласись, наша дочь не вправе пока требовать у него отчета.       - Они «Спутники жизни», Тома! Эта категория совсем не то, что наша!       Маринетт снова опешила. Её родители не из первой категории? Получается, они «Верные друзья»? Она никогда не спрашивала их об этом, но свято верила, что они относятся к «Спутникам жизни». Ведь они соулмейты, муж и жена… Дюпен-Чен допила вино и налила еще – одного бокала ей было мало для осмысления происходящего.       - Само название их пары уже подразумевает верность партнеру. И как теперь им, по-твоему, видеть друг друга после таких вот событий?       - Брось, Сабин, мы же не в восемнадцатом веке живем. Главное – общие дети, на все остальное давно закрывают глаза.       - Сомневаюсь, что Маринетт вообще теперь подойдет к Габриэлю ближе, чем на милю. Я на её месте уехала куда угодно, лишь бы подальше от родственной души, разбившей мне сердце.       Пауза. Маринетт наполовину опорожнила бокал и оперлась локтями на стойку.       - Если ты объявишь, будто моя дочь еще и влюбилась в него… Прости, но я никогда не поверю, – категорично заявил отец.       - А почему нет? Почему бы им не испытывать друг к другу нечто большее, чем симпатия? Вспомни, он так отчаянно пытался узнать причину холодности Маринетт. Тут мы, конечно, с тобой виноваты. Надо было не отпускать ситуацию, а серьезно поговорить с дочерью. Да, Габриэль изнасиловал её, и ему нет оправдания. Но вдруг это было от отчаяния, не от злости? Да, любовь в нашем мире – понятие достаточно смутное, но скажи, почему нет? Маринетт захотела вернуть Габриэля, и он, не раздумывая, вернулся. Он даже не сумел от неё отказаться, хоть и отчаянно ненавидел нашу дочь в тот момент! А как она сбегала из дома, лишь бы быть рядом с ним? Это уже о многом говорит, Тома. Ты сам повторял: больнее всего мы делаем тем, кого любим сильнее всего на свете. Можешь не отрицать, что Маринетт причинила боль своему соулмейту. Неизвестно, как ты бы поступил на его месте.       - Допустим, в твоих словах что-то есть. Но тогда почему он сразу не сказал Маринетт об этом? К чему была вся эта таинственность и игры в молчанку?       - Не хотел торопить события? Боялся окончательного отказа? Не счел этот разговор важным? Можно придумать сотню версий, вот только истину мы с тобой никогда теперь не узнаем. Ради того, чтобы Маринетт осталась с ним, Габриэль согласился на все твои условия. Наша дочь ни в чем не знала отказа, все делалось для неё и ради неё. И он ничего не просил взамен, хотя Маринетт сама призналась – он был ею заинтересован, как женщиной. А ты просто сыграл на его чувстве вины и заставил самому себе наступить на горло. И из двух зол Габриэль выбрал самое худшее – предать соулмейта, нежели отступиться от данного обещания.       Дюпен-Чен поперхнулась воздухом, а через мгновение с силой сжала в руке стакан. Так вот оно в чем дело! Значит, это папе она должна сказать спасибо за то, что соулмейт так старательно избегал её. И Габриэль тоже хорош! Как он мог утаивать это от неё? Почему он вообще позволил кому-либо вмешиваться в их отношения?!       - Если ты так настаиваешь, что они влюблены друг в друга – пусть будет так, – неожиданно согласился отец, и это еще больше вывело девушку из себя. – Тогда я не вижу повода для беспокойства. Если Маринетт простила ему изнасилование, то и его походы налево простит не задумываясь.       - Я бы не торопилась с выводами, Тома. Зная характер дочери, может произойти все, что угодно. И ни у одной женщины язык не повернется осудить её. Когда мужчина начинает избегать тебя, ты сначала ищешь проблемы в себе, а не задумываешься о его мотивах. А уж если он твоя родственная душа… Думаю, что это поставило окончательный крест на их отношениях. И как пары, и как соулмейтов.       Снова пауза. Девушка готова была подписаться под каждым словом, произнесенным матерью, но сейчас её больше всего интересовало, что же скажет на все это отец.       - И что же теперь будет? – неуверенно произнес он.       - Остается только молиться Судьбе, чтобы все обошлось, и они смогли во всем разобраться, - подытожила Сабин.       - Хорошо, я поговорю с Маринетт утром. Она уже большая девочка, и я уверен, что она все поймет. И не станет рубить с плеча.       Но Маринетт была кардинально не согласна с отцом. Раз он сознательно встал между дочерью и её соулмейтом, руша до основания все их попытки сблизиться, а Габриэль охотно всему этому потакал, зачем, спрашивается, тогда вообще сохранять отношения? По окончании лицея она поступит в одно из тех заведений, что предлагал Агрест, и уедет из Парижа. Отец добьется того, чего хотел, модельер избавится от её навязчивого общества, а она будет жить в собственное удовольствие. Раз уж выяснилось, что за секс без обязательств Расплатой не наказывают, то Дюпен-Чен использует это по максимуму. Она тоже хочет быть любимой и желанной, и в этом мама права – никто не посмеет осуждать её. У неё в запасе будет целых десять лет вольготной жизни, прежде чем ей заинтересуется Департамент по правам соулмейтов. А как нагуляется… там уже дело будет видное.       Покончив с вином, девушка оставила бутылку с бокалом на видном месте и поднялась в свою комнату. Уже лежа в постели, она обдумывала, что делать дальше. Но одно уже знала точно: больше она никому не позволит влезть в свою жизнь – ни родителям, ни соулмейту. Довольно. Как там любит говорить Алья? «Праздники закончились, начались вторники».