Вдребезги. Соберешь?

От автора: Вот я и вернулась. Спасибо всем, кто читал и оставлял отзывы, кто ждал продолжения, несмотря на мое издевательское отношение. Вы даже не представляете, как это приятно. Я не буду просить прощения, потому что такое отношение к работе и читателям прощать нельзя, но вместо этого ещё раз говорю вам большое спасибо.

***

Антон сидел за столом, наблюдая, как суетится полноватая женщина в фартуке, выкладывая на тарелки котлеты с картофельным пюре. — Ох, уже спать давно пора, а вы ещё ничего не ели. Антон, бери побольше пюре, не стесняйся! — Да нет, не надо… спасибо, — пробормотал он себе под нос, впрочем, даже с какой-то потугой на вежливость. — Вот ещё! Держи, держи — вам, молодым, надо хорошо питаться, — женщина сама щедро зачерпнула пюре из кастрюли и добавила его к уже довольно большой горке на его тарелке. — Ну что с вами делать? — запричитала мама Миши. Потом с беспокойством посмотрела на Антона. — Надеюсь, ты сейчас себя хорошо чувствуешь? — Да… спасибо, Татьяна Павловна. На самом деле Антон чувствовал, что ещё не до конца протрезвел. От этого ситуация казалась ещё более сюрреалистической. Голова была ватной и тяжёлой, и мешала до конца осознать, что происходит вокруг. Поэтому он старался молчать, для вида ковыряясь в тарелке вилкой и надеясь, что этот странный ужин скоро закончится. Напротив него так же тихо сидел блондин. Он старательно избегал взгляда Ворона, низко опустив голову над тарелкой. Антон же не мог заставить себя не разглядывать его. Пацан за сегодняшний вечер удивил его уже несколько раз. До Антона только начало доходить, чего, должно быть, тому стоило притащить на себе его полубесчувственное тело, и потом объяснить эту ситуацию матери. Антон не догадывался, что блондин ей сказал, но ему самому женщина не задала ни одного вопроса — более того, вела себя так, будто все происходящее было само собой разумеющимся. Это было… странно. Парень явно узнал его — скорее всего, ещё во время разборки с синяками. Было бы только естественным, если бы он оставил Антона валяться там пьяного. Но даже если и притащил его в дом — из какого-то чувства долга, или чего-то в этом роде — его поведение все равно не укладывалось в представление Воронова о том, как должен вести себя человек со своим обидчиком. Парень явно не рассказал матери, что их нежданный гость с ним ранее сделал. По тому, как хлопотала рядом с ним и улыбалась женщина, было видно, что она считает Антона другом ее сына. Возможно, блондин боится, что если сейчас о чем-то заикнётся, то она узнает его гейский секрет? Ведь это же должен быть секрет, кто бы стал признаваться в таком матери. Как всегда в последнее время, при мысли на эту тему в животе Антона что-то скрутило и он почувствовал тошноту. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться и переключиться на что-то другое, но у него это получилось лишь наполовину. Его уже не так трясло от мыслей о педиках, однако как-то спокойно это воспринимать не получалось. Он бы ни за что не признался вслух, но было в этом что-то почти пугающее. То есть, гомики для него раньше всегда были почти фольклорными персонажами — он, конечно, видел разных мужиков в перьях на экранах телевизора, в фильмах периодически мелькали манерные мальчики-парикмахеры или стремные трансвеститы. Это даже было иногда забавно — ну, как ты смотришь на африканских папуасов в передаче о путешествиях. Никто же не ждёт, что этот самый папуас завтра начнёт танцевать ритуальные танцы посреди его квартиры. Антон невольно рассматривал Мишу, хотя какая-то часть его хотела немедленно отвернуться и вообще позорно сбежать из этой квартиры. Это казалось как-то неправильно — на него смотреть. Но любопытство на этот раз было сильнее, и Антон не мог заставить себя не изучать парня. Тот, как ранее уже заметил Ворон, действительно был слегка похож на девчонку. Ключевым словом, впрочем, было «слегка», потому что все-таки действительно спутать его с девушкой можно было разве что по пьяни — что, впрочем, Антон недавно с успехом и сделал. А так по нему и не сказать было, что пидарас — шмотки на парне были вполне пацанские, хоть и чертовски олдскульные. Никаких украшений, даже вполне себе мужских, он тоже не носил. Не было в нем и той странной манерности, по которой всегда можно было отличить гомиков по телеку. В общем, пацан был вполне обычный — возможно, слегка смазливый, но мало ли кто на рожу вышел — их что, теперь всех в заднеприводные записывать? Сам Антон, слава богу, не Джастин Бибер, но до какого-нибудь Сталонне ему тоже далековато будет. Это все было как-то неправильно — единственное, что в этом Мише выдавало гея, было то, что он им, сука, был. То есть это было возможно, что два вот таких вот обычных пацана — а насколько мог вспомнить Антон, тот его дружок ещё меньше напоминал пидора, чем сам Миша — берут и ебут друг друга. Это ты можешь дружить с человеком, а потом он вдруг, как Ник… — Бля… — не сдержавшись, процедил он. Нечаянная мысль о друге как всегда ударила по его самообладанию, на этот раз ещё и стрельнув болью в голове. Миша резко вскинул на него взгляд, но тут же снова его опустил, не став комментировать его восклицание. Его мать, кажется, ничего и не заметила. Это странно, но атмосфера в доме была похожа на его собственную квартиру. Что-то такое, зависшее между советским прошлым и настоящим. Здесь даже казалось неуместным материться. Но ещё более неуместным было здесь размышлять о геях. В конце-концов, подумал Антон, если бы сейчас Миша встал и сказал, что он на самом деле нормальный и тот поцелуй был шуткой, он бы, возможно, поверил ему. Это даже было бы самим-собой разумеющимся. Проблема была в том, что пацан, очевидно, не собирался этого делать. Когда ужин подошёл к концу, Антон поспешил было уйти домой. Но Татьяна Павловна запротестовала, настаивая на том, что уже поздно и она не может отпустить школьника одного шататься по ночному городу — чем невольно даже его рассмешила — тем более у них есть раскладушка, которую вполне можно поставить в комнату Миши. Сам блондин к яростным уговорам матери не присоединился, что, честно сказать, принесло какое-то облегчение, давая надежду на то, что не все ещё здесь совсем с ума посходили. По тому, как пацан затравленно переводил взгляд с женщины на Антона, было понятно, что он не очень-то хотел, чтобы тот здесь оставался. Однако же, почему-то не мог это сказать или хотя бы намекнуть матери больше, чем своим безропотным молчанием. Антон ещё раз постарался заверить Татьяну Павловну, что нормально доберётся до дома — ему не впервой поздно возвращаться, да и вообще здесь недалеко. Последнего Антон, конечно, точно не знал, но вряд ли он соврал — все-таки хрупкого телосложения пацан не смог бы долго тащить его пьяное тело на себе. Однако с виду мягкая женщина в этом вопросе проявила удивительную настойчивость, и переубедить ее, не выходя за границы хорошего тона, было невозможно. Опять же, странное дело, Антон как-то смущался перед ней, и у него язык не поворачивался ей нагрубить. Может, он немного жалел ее, что у неё сын педик, кто знает. Но как бы то ни было, в итоге дал себя уговорить остаться на ночь — да, остаться на ночь в комнате гея, которого он к тому же не так давно избил. И до которого несколько часов назад сам же почти домогался. Оставалось только надеяться, что утро наступит как можно скорее. Блондин ушёл на балкон помогать матери доставать раскладушку. Антон, как гость, остался бездельничать в его комнате. После еды опьянение почти полностью прошло, но голова все так же гудела. Не хотелось оставаться вдвоём с этим… Мишей. Было как-то… нет, на удивление не противно, но как-то неуютно. Антон, конечно, не боялся, что парень на него набросится в порыве внезапной голубой страсти — скорее уж с ножом, если на то пошло. Но на самом деле он, конечно, больше стремался своих мыслей при виде гомика — одно его существование разрушало нормальную действительность вокруг. Ещё пацан был напоминанием о его срыве — Антон даже Нику только один раз обмолвился о том, что сам на себя злился за тот случай в школе. Он никогда не видел ничего плохого в драке, но тот день был чем-то за гранью — и от воспоминания о том моменте делалось не по себе. Но больше всего он ненавидел все случившееся за то, что после того, как он наткнулся на этих геев, случилась вся эта хрень между ним и Ником. Как-будто эти гомики на них какое-то проклятие наслали. Ведь не может так быть — вот один день есть крутой чувак, твой лучший друг, почти брат. А на следующий он уже заднеприводный извращенец, который к тому же хочет с тобой переспать. Если бы не это все, они бы не поссорились с Ником, и сейчас наверняка зависали где-нибудь вместе. Может, на любимых тем крышах — пили бы пиво, трепались о всяком. Вместо этого он с раскалывающейся башкой сидел в комнате у одного из этих гомиков, и не имел ни малейшего понятия, где сейчас Ник, и где он вообще был последние дни, и это теперь должно было быть вообще не его делом, черт его дери. От самокопаний Антона отвлекли вернувшиеся в комнату Миша с мамой. Парень тащил, кренясь на левый бок, железную раскладушку, женщина шествовала за ним с охапкой постельного белья. — Так, Антош, помоги-ка Мише разложить кровать, а я сейчас быстренько застелю, — деловито велела она. Антон на автомате кивнул и неловко подошёл к ее сыну, пока тот с излишней сосредоточенностью ставил железную конструкцию на пол. Из-за того, что Миша отчаянно старался избегать взгляда Ворона, а тот наоборот не мог перестать изучать его, ведь процесс собирания раскладушки занял намного больше времени, чем требовал. Когда это наконец-то было завершено, Татьяна Павловна быстрыми движениями, за которым чувствовался многолетний опыт, заправила постель и удалилась, пожелав им спокойной ночи и напоследок велев сыну выдать другу какую-нибудь одежду для сна. Антон не стал возражать, когда парень полез в свой шкаф в поисках шмоток. Через несколько минут беспокойного перебирания одежды в напряжённой тишине он выудил какие-то серые безразмерные штаны и чёрную футболку и аккуратно положил их на раскладушку подальше от Ворона, будто боясь подойти к нему слишком близко. Антон, наблюдая эти манёвры, невольно не удержался от смешка, но не стал ничего говорить и вместо этого развернул одежду, чтобы ее рассмотреть. Штаны были обычными спортивными — видно, что дешевыми, но почти новыми — не застиранными и без растянувшихся колен. Футболка же была почти идентична той, что красовалась на Мише. — длинная и непропорционально широкая, только принт на ней был не «КиШа», а «Ночных снайперов». Стиль этого парня, конечно, оставлял желать лучшего — Антон в таком виде не видел людей на улицах уже лет десять. Но в остальном ничего пидорского в шмотках не было. Кроме того, что они очевидно принадлежали одному такому. Антон отложил их в сторону и залез на кровать, закинув руки за голову. Миша тем временем закрыл шкаф и неуверенно мялся рядом с ним, дергая ворот своей футболки. Антона почему-то начало раздражать поведение пацана, так же внезапно, как только что веселило, и тут даже его собственная нервозность отошла на второй план. — Ты чего там завис? Спать собираешься? — Да, конечно, — парень поспешно закивал головой и залез в свою постель, так же, как Антон, не раздеваясь. Потом неуверенно показал пальцем куда-то в его сторону — Э-эм, там выключатель рядом с тобой…можешь выключить, если не сложно? Антон недовольно приподнялся и, пошарив по стене взглядом в поисках пресловутого выключателя, дотянулся до него и выключил, наконец, свет. Сразу стало очень темно — на улице ещё не начало светать, и с непривычки глаза пока не могли даже различить очертания предметов. В такой обстановке скоро естественно обострился слух, стало слышно тихое тиканье часов, звон посуды с кухни, где хозяйка квартиры убирала тарелки, а также скрип раскладушки от его собственных движений. Через некоторое время глаза привыкли к темноте — теперь все вокруг казалось скорее серым, чем чёрным. Звуки на кухне стихли. С соседней кровати доносился только едва слышный шорох одеяла. Из своего положения Антон не мог увидеть, спит ли его сосед по комнате, но был почти уверен, что нет. Сам он даже не пытался уснуть — мысль о том, что он будет мирно спать в одной комнате с избитым им педиком, не просто не давала расслабиться, но вызывала что-то близкое одновременно и к панической атаке, и к истеричному смеху — как будто его затягивало в зыбкую трясину того, о чем он не хотел думать, такое болото, что чем отчаяннее пытаешься выбраться из которого, тем быстрее тонешь. — Так почему ты меня к себе притащил? — в итоге вслух спросил он, обращаясь к потолку. Ему долго никто не отвечал, и Антону уже стало казаться, что и не ответят, но в итоге с другого конца комнаты послышалось тихое: — Что? — Не строй из себя придурка. Из нас двоих в хлам был только я. В комнате опять повисла тишина. Потом Миша залепетал что-то о том, что не понимает, но Антон его быстро прервал. — Ты же должен был просечь, что я в тот момент и отца родного не узнал бы. Если б ты свалил, я б потом и не вспомнил ни хрена. Ну, или так и считал бы, что девку встретил, если б похмелье память с концами не подчистило. Так что же ты… — неожиданно бодро начав, скоро он как-то стушевался, поняв, что не очень-то знает, что конкретно хочет сказать. Хозяин комнаты слушал молча, на этот раз даже не попытавшись его убедить, что ничего не понимает. И это тоже разговору не очень-то помогало. — Слушай, давай так. Признаю, мне не очень по-кайфу здесь с тобой находиться. Но это явно лучше, чем как бомж валяться в каких-нибудь кустах… И если только ты не собирался прирезать меня во сне, я тебе, наверное, — Антон сглотнул и сам с удивлением понял то, что собирается сказать, но все же неуверенно закончил, — должен? С другого конца комнаты опять послышались шорохи и поскрипывания кровати, но на этот раз ему ответили. — Я… я не хочу, чтобы ты мне был должен, — доносящийся голос был тихим и дрожал, и Антон задался вопросом, не плачет ли его сосед. Он надеялся, что нет, и порадовался, что в комнате темно. Хнычущие парни его бесили немногим меньше, чем геи, а как он себя повёл бы при виде плачущего гея он и представлять не хотел. Слишком вероятно, что также, как при виде геев целующихся. А парень тем временем продолжал говорить, — Я… ты прав, что я тебя узнал. Но я об этом не особо думал тогда — просто не мог же на улице так человека оставить. Но…, но если ты правда считаешь, что чем-то мне должен, то, пожалуйста, можно тебя попросить? — последнюю фразу он выпалил почти скороговоркой, явно боясь своих собственных слов. Однако ж сказал. — О чем? — Антону не очень понравилось, куда зашёл этот разговор. Он хотел… на самом деле он сам не очень понимал, чего хотел, когда его начинал, но явно это было не давать обещания педикам. Однако ж он сам заикнулся о том, что что-то должен, теперь сдавать назад было поздно. Нужно было хотя бы выслушать парня. — Можешь постараться меня снова забыть? — между тем огорошил тот, — Я сам не буду попадаться тебе на глаза. Но если ты вдруг случайно увидишь меня, или моих друзей… можешь нас не замечать? Это была странная просьба. Вернее, если подумать, в самой просьбе не было ничего странного — наверное, это естественное желание в таких обстоятельствах. Просто люди обычно о таком не спрашивают. Это почему-то показалось Антону смелым, почти борзым. Сразу же захотелось как-то резко ответить, чтобы поставить парня на место. Но опять же, это он заявил, что должен тому что-то. — Если твои друзья не будут сами напрашиваться, чтоб их заметили, — в итоге все-таки уточнил он, но Миша, кажется, остался доволен. Или просто не осмелился сказать что-то ещё. В любом случае, это оказалось концом их разговора, и остаток ночи прошёл в молчании. Антон до утра был в полудреме, иногда проваливаясь в быстрый беспокойный сон, но больше просто смотря в потолок, стараясь отгонять от себя неудобные мысли и, главное, не задумываться, почему стал чувствовать себя ещё более неуютно, чем раньше. После разговора ни раздражение ситуацией, ни какая-то непонятная досада никуда не исчезли, что в общем-то было неудивительно. Но теперь он ещё и не мог не думать о том, что ему сказал этот Миша. Не о словах даже, а о его интонации, в которой кроме страха и неуверенности было что-то ещё, настолько неуловимое, что Антон даже и не сразу различил. Только когда эта его просьба неожиданно стала назойливо зудеть в его голове так, что ее никак не удавалось прогнать оттуда, вдруг как иголкой кольнул ее тон. Холодной такой, длинной иголкой. Это не было похоже на злость, которую Ворон часто слышал по отношению к себе и к которой привык. Но даже не понимая, что конкретно он теперь различал за робкими словами парня, он невольно чувствовал, что не хотел бы это услышать по отношению к себе когда-либо ещё. С рассветом Антон тихо встал, собрал свои вещи и покинул квартиру, ни с кем не попрощавшись. Если Миша смог объяснить, зачем притащил домой пьяное тело, как-нибудь пояснит и его исчезновение. Не то, что бы Антона это беспокоило, конечно. Какая ему могла быть разница, что о нем думают.