Судьба через двоичный код

      Было утро. Теплое и морозное одновременно. Пару машин при внимательном досмотре можно было углядеть на улицах города в столь ранний час. Чего уже и говорить о пешеходах. По огромной площади у памятника тихими шажками передвигался лишь один, как поется в старой-доброй песне, «дворник, маленький таджик». И на скамейке сидел человек. Человек смотрел вдаль и пустым взглядом явно думал о вечном. У человека дрожали руки, правая– хлеще левой, левая – хлеще правой. Парадокс? Пожалуй. Человек нервно курил сигарету, отмеряя каждую секунду затяжкой. Полная тишина и идиллия этого города в кой-то веке не радовали его, хотя, поверьте, любой коренной житель этой «большой деревни» не раздумывая, влюбился бы в наш мегаполис, увидев его столь девственно чистым и мирным. Человек периодически смахивал с длинных ресниц слезы страха и отчаяния. Вокруг него валялось несчетное количество окурков, и ни один из них не принадлежал никому иному. Он сидел на спинке лавочки, отвернувшись от всего бренного мира. Подле лежала гитара – его любимый инструмент всей жизни, посути, его жизнь. Однако, вероятно, сейчас в его жизнь входил новый персонаж, и гитара лежала слегка позабытая, как плюшевый мишка восемнадцатилетнего парня.       И тут, как взмахом волшебной палочки, на площади, почти изниоткуда, появляется третий персонаж. Девушка, взволнованная, напуганная реалиями жизни. Вчера ей написал тот, о ком она, и думать ранее никогда не могла. Он почему-то назначил ей столь раннюю встречу, и ее это слегка напугало. Однако она пыталась связаться с ним и узнать подробности, но он в минуту исчез из сети и больше не появлялся. Осторожными шажками она преодолевала расстояние от машины до скамьи, с осторожностью разделяя площадь напополам. Зрение у нее было недоброе, и потому силуэт на скамье был нечетким. Довольно худая фигура, в объемной темной одежке, волосы короткие и поставленные к небу. Человек бросил еще дымящуюся сигарету на землю и взялся за инструмент. Послышалась не игра, а просто перебор пальцами по струнам. Черная куртка, гитара… Сомнений быть не могло, это был Он, Максим. Но вопреки своим ожиданиям Марина лишь замедлила шаг, а вовсе не ускорила его. Вскоре послышалась мелодия, такая тихая и романтичная, словно переносящая тебя одной нотой в райский сад. Музыка заставила Марину все же ускориться, слегка. Также она оторвала от своей деятельности дядюшку-дворника. Птицы присели на ближайшие деревья. Весь пустынный двор наполнился всеми возможными разнообразными слушателями. Райскую мелодию прервал голос, не менее нежный и красивый, яркий и звучный, но… женский и знакомый?.. Марина тут же подлетела, словно ястреб к добыче, к новоиспечённому «уличному музыканту».       Я продолжала петь, но боялась шевельнуться. Я не знала, что будет дальше и не понимала, зачем делаю это. Я просто захотела и пошла. Я просто решила и сделала. Но зачем? Каков мотив? Почему? Я бы не смогла, наверное, ответить ни одному самому грозному следователю. Я просто захотела и сделала то, что сделала. Резким движением Марина развернула меня за плечо к себе и замерла. По ее лицу было видно, как она разочарованна, впервые в жизни она пребывала в отчаянии от того, что ее догадки оказались верны. Что о моих чувствах? Мне хватило одного взгляда. Пускай даже ненавистного и прожигающего. Но одного чертового взгляда мне было достаточно, как никогда. Я заглянула в ее разъяренные глаза, и ответы на все вопросы были найдены вмиг. Я поняла это. Я поняла, что это было осознанно, это были не вшивые бабочки поэтов и не искра из слащавых песен поп-звездочек. Это был взрыв, падение Атлантиды и полный крах всему живому в один день. В одно мгновение пронеслось в моем уме, сердце и даже печени до боли простое и до истерики страшное: «Люблю».       Но, удивитесь, романтики не последовало. Марина потребовала объяснений, а я не могла и шевельнуться, что уж говорить о целом слове, серьезном слове. Она смотрела в мои глаза, ее стали потихоньку наполняться слезами. Мне тут же стало страшно. Я никогда не боялась чьих-то слез, но не сегодня. Я так привыкла успокаивать ее, говорить, что все будет хорошо после отсеивания ее очередного любовника. Все те мужчины, все те люди, что причиняли ей боль – я всегда говорила о ненависти, но… сегодня я возненавидела себя в разы больше, чем кого-то из них когда-либо. Я ведь действительно написала ту песню, и все те слова, что говорил под конец истории загадочный «Максим» принадлежали никому иному, как мне. Все те мысли и намеки на нечто большее, чем общение или дружба – все это было явью моей души. Но как, как сейчас я могла объяснить это ей? Я боялась шелохнуться. А она смотрела на меня как дворняжка, которую хозяин выгнал из дома. Преданные глаза, вмиг потерявшие все доверие смотрели ровно в мои, наполненные ужасом и сожалением, скрывавшими всю любовь.       В то злополучное утро я смогла сказать лишь одно краткое «Прости». После чего, она отпустила мое плечо, развернулась и ушла к машине. Я же осталась сидеть на своей лавочке, дворник с сожалением посмотрел в мою сторону и продолжил мести площадь. Я заиграла на гитаре, ту песню, я гоняла ее по кругу бесчисленное количество раз, до появления первой настоящей публики. Я закидала всю лавочку окурками и залила слезами. Черт подери, я не могла понять главного: как можно было быть такой слепой все эти годы? Возможно, пойми я всю суть лет десять назад, нам обеим было бы гораздо проще. Возможно, в те годы я еще могла сказать ей все, как было на самом деле. Тогда я, наверное, не замедляясь, призналась бы в своих трепетных чувствах. А сейчас, сейчас я смогла поступить лишь так глупо и неоправданно. Я так долго боялась признаться в этом себе, а что уж говорить о словах, сказанных вслух? Мне безумно хотелось вскочить с чертовой лавочки и побежать за ней, когда она уходила, схватить ее за руку, развернуть на все сто восемьдесят и прижать к себе, как это только возможно, ближе, прижать, заглянуть в глаза и, как в немом кино, без слов впиться в ее мягкие губы. Ни на прощание, как обычно, и не от радости встречи, а со всей страстью, скопившейся в теле, со всей безудержной любовью, что,наконец, выскочила наружу. Мне хотелось весь день читать ей стихи и петь песни, весь день держать ее за руку и целовать там, где только можно. Я бы всю ночь провела с ней в одной постели и можно даже без лишнего «необходимого» для многих. Мне бы хватило просто всю ночь смотреть на нее, наблюдать за тем, как она спит, как улыбается во сне или как пугается грохота за окном. Я бы осторожно целовала ее крошечное тело, каждый его сантиметр, пока луна бы светила за окном. Я бы… я бы хотела взорвать всю эту чертову землю ради нее, но, увы, кажется, было уже слишком поздно. Я была стара и не могла позволить себе поверить в этот счастливый финал. Я чувствовала мороз по коже и все глубже признавала поражение.       Когда на улице появились первые офисные планктоны, я забрала гитару и тихо ушла домой. Пешим шагом, хотя путь и был далеко не близким. Мне хотелось прогуляться. Вопреки ожиданиям и людским привычкам, за этот день я не выпила ни капли. Отчаяние мое было столь глубинным, что в глотку не лез даже смягчающий по всем поверьям алкоголь. Мне было больно. Больно и страшно.       Всю ночь напролет я рыдала, в одинокой маленькой комнате, обвитой дымом сигарет, под песни Земфиры и Снайперов. Мне было очень страшно. Я знала, финал был близок, развязку я уже создала.

Катастрофически тебя не хватает мне, жгу электричество, но не попадаю я, Воздух толчками, и пульс на три счета-та... Бьёт в переносицу, я знаю, все знаю я, но катастрофически тебя не хватает мне, Катастрофически тебя не хватает.