Shards of Tomorrow

«Люди созданы для того, чтобы мучить друг друга» Ф. Достоевский «Идиот»

Гермиона до боли в костяшках пальцев сжимала волшебную палочку, пытаясь вернуть гриффиндорской гостиной ее прежний вид. Двигались и перемещались вещи, пыль сама собой исчезала с поверхностей, а мебель чинилась, повинуясь ее уверенным движениям. Вокруг кипело подобие жизни, по крайней мере, комната снова приобретала знакомые очертания. В отличие от мыслей Гермионы, где царило холодное равнодушие. Черствое, словно испорченный затвердевший хлеб и холодное, как арктические льды. Плакать уже не хотелось. Хотелось быстрее закончить и лечь наконец спать. И лучше не просыпаться подольше. Видеть светлые сны, которые непременно ей не приснятся, теснимые кошмарами и беспамятством. Последний гобелен с изображением золотого льва на ярко-красном фоне лег на стену с тихим глухим хлопком, а Гермиона в завершении своего маленького бунта против унылости, еще и легким движением палочки зажгла огонь в камине. Благо отломанные части мебели служили отменными дровами. Оранжевые огоньки разгорались все сильнее, отплясывая свой замысловатый танец и оставляя следы сажи на каменной кладке. От камина веяло теплом. Гермиона села в кресло, поближе к огню, поджав ноги под себя и склонив голову на руки, лежащие на подлокотниках. Не самая удобная поза и скоро мышцы начнут активно протестовать, но пока можно было насладиться. «Насладиться чем?» - ленивым голосом спросило собственное подсознание. – «Одиночеством?» Тепло придавало все больше расслабленности уставшему организму, а обстановка, навевающая такие уютные воспоминания, успокаивала. Мысли начинали потихоньку разбредаться, не давая Гермионе шанса снова запереть неприятные воспоминания за семью замками. В такие моменты всегда показывается наружу самое плохое. «А он ведь в чем-то прав. – Не сосредотачиваясь на этой мысли, словно вскользь, подумала она. – Они и правда меня забыли. Все они. Гарри, Рон, мама с папой…теперь я им не нужна. У одних на уме слава и имидж, а другие…тут я могу винить только себя. Подумать только, я больше никогда их не увижу…». На глаза навернулись слезы, срываясь вниз по щекам, оставляя после себя тоненькие мокрые дорожки. Гермиона думала, что не хочет плакать, но это произошло само собой, без ее участия. Просто подумала об этом и все – слез уже не сдержать. - Глупая. – Попеняла на себя гриффиндорка, даже не пытаясь вытереть их. – Разве слезами можно что-то изменить? Она смотрела прямо на огонь до тех пор, пока глазам не стало больно, а потом уткнулась лбом в собственные руки. Слезы душили, сжимали горло спазмом, и Гермиона периодически всхлипывала, коря себя за это. Она решила быть сильной. А сильные не плачут. По крайней мере, не так. Они страдают в кругу верных друзей, которые могут их успокоить и пожалеть. А не так, как Гермиона: в одиночестве, справляясь с тем, что сердце буквально обливается кровью, без чьей-либо помощи. Грейнджер не хотела, чтобы ее жалели. Она не хотела, чтобы вообще кто-то видел, в каком она состоянии, ведь тогда придется все это объяснять, а она не могла. Не хотела. Ведь Гермиона знала, что сама во всем виновата, и мысль о том, что об этом узнает кто-то еще, пусть даже это будут Гарри и Рон, была ей невыносима. Да, они пожалеют ее, но Гермиона не была уверена, что они примут ее сторону. Или еще хуже, развернут бурную деятельность в попытке помочь, а потом у них ничего не получится. Это еще больнее. «Они не узнают. Я не скажу им» - подумала Гермиона. Она пропустила момент, когда стало легче, слезы отпустили, а блаженное тепло живого огня обняло ее, обернуло, словно теплым одеялом и спело свою колыбельную, состоящую из уютного треска поленьев. Она так и заснула, свернувшись в клубочек в потертом старом кресле. Одна единственная на множество комнат вокруг. Слишком маленькая для такого большого пространства. С солеными дорожками на щеках, которые еще не успели высохнуть. *** Гермиона проснулась от того, что где-то совсем рядом заухала сова. Эти странные птицы, летающие ночью – они довольно часто давали о себе знать в последнее время. Хлопали крыльями по ночам, стучали клювом в стекло или ухали так громко, что хотелось заткнуть им клюв чем-нибудь. В мирное время они так себя не вели. Или это просто были совсем не те совы, что жили в Хогвартсе, те были более воспитанными. И прилетали только на завтрак. Гермиона потерла глаза и попыталась разогнуться. Мышцы сопротивлялись и болели, но гриффиндорка все же смогла вытащить свое тело из кресла и вернуть в нормальное состояние. С трудом, но смогла. К тому же, она чувствовала себя совершенно разбитой. Да, она немного поплакала и пожалела себя прежде, чем заснуть, но этого было явно мало. Ее эмоции напоминали моток ниток, большой и запутанный, от которого отрезали всего лишь один-единственный маленький кусочек. Моток не стал от этого меньше. Грейнджер бросила тоскливый взгляд на камин – конечно же, он не горел, но вверх, в дымоход, поднималась тонкая полоска дыма, значит, огонь погас не так уж и давно, да и в комнате все еще было очень тепло, практически жарко. Гермиона опустилась обратно в кресло, закинув ногу на ногу, и зевнула. Идти в спальню и чинить там что-то сейчас совершенно не хотелось. Да и сил не было на это. Мозг категорически отказывался просыпаться, ведь луна еще даже не зашла за горизонт, вставать еще явно рано. В этом маленьком уголке спокойствия и уюта, так напоминающем прежние дни, Гермиона отлично себя чувствовала, никакие воспоминания не волновали ее, по крайней мере, сейчас. Но что-то ее все же тревожило. И она достаточно долго не могла понять, что именно. Думала, перебирала в голове все, но не могла вспомнить. «Малфой…- промелькнуло в памяти всего лишь на секунду. Мысль уже почти исчезла, когда Гермиона уцепилась за нее клещами, заставив себя резко и окончательно проснуться. – Малфой!» Грейнджер вскочила и схватилась руками за голову, а потом почти бегом направилась к двери. Щеки опалил жгучий румянец стыда, а сердце забилось втрое чаще. - Черт, как я могла оставить его там?! – Вслух спрашивала Гермиона сама у себя, бегом пересекая зал с лестницами, зная, что ее все равно никто не услышит даже, если она вдруг захочет прокричать это. Когда Гермиона выбежала во двор, ступив на овеваемую легким ветерком зеленую траву, ее совести стало еще хуже. Она увидела маленькую с такого расстояния, фигуру. Малфой все так же лежал на траве, раскинув руки, и не двигался. Его светлые волосы были спутаны – то ли от ветра, то ли просто так, а кожа казалась практически серой при свете луны. «Сколько времени я спала? – Возник в голове резонный вопрос. – Отлично, Гермиона. Давай, спасай людей, а потом бросай их истекать кровью в дворе школы. Отлично! Надеюсь, все в порядке». Гриффиндорка в несколько шагов пересекла разделяющее их расстояние и упала на колени рядом со слизеринцем, переводя дух. На первый взгляд Малфой не дышал, и, испугавшись, Гермиона схватила его руку, пытаясь нащупать пульс. Она не совсем отдавала себе отчет в собственных действиях – сейчас балом правила совесть и страх. Но пульс был. - Даже не надейся, Грейнджер. – Неожиданно произнес Малфой, все так же не двигаясь и не открывая глаз. Если бы это прозвучало немного тише, то Гермиона даже смогла бы убедить себя, что ей послышалось. – Ты правда считаешь, что, если ты бросишь человека на улице одного на несколько часов, он умрет? Малфой повернул голову в том направлении, где, по его мнению, должна была находиться Гермиона. Он угадал – невидящие глаза уставились прямо на гриффиндорку, заставив ту непроизвольно сильнее сжать ладонь Драко, которую она так и не выпустила из рук. - Не хочу тебя огорчать, глупейшая из гриффиндорцев, но это так не работает. Если ты вдруг хотела меня прикончить, то тебе следовало пырнуть меня кинжалом или, по крайней мере, отравить. – Малфой ухмыльнулся. - Что за глупости? Я – не ты, Малфой. Я не убиваю людей! – Гермиона возмущенно фыркнула. - Конечно, Грейнджер, конечно. – Издевательски протянул Малфой, скорее стремясь не выбиваться из образа, чем пытаясь реально обидеть. Гермиона не убивала людей, и они оба это знали. И Малфой тоже никогда не убивал, но об этом, к сожалению, знал только он один, и просвещать на этот счет гриффиндорку не собирался – все равно не поверит. Начнет занудствовать на тему «Пожиратели – убийцы». А Малфой и сам знал, кто они такие, пожалуй, даже лучше, чем Грейнджер. Он практически жил с ними под одной крышей целый год. Самый ужасный год в его жизни. Да, он не убивал. Но он наблюдал за смертью, пытками. Собственными глазами видел, как из светящихся мольбой глаз уходит жизнь, взгляд становится стеклянным и потерянным, а потом и вовсе мертвым. Видел, как во время пытки круциатосом жертвы сами пытались содрать с себя кожу, оставляя длинные, сочащиеся багровой кровью полосы. Они ломали собственные пальцы или калечили ногтями глаза, а потом их убивали, как мусор. Грейнджер со своим самоотверженным геройством никогда бы не позволила себе молча наблюдать. Умерла бы сама, но не позволила. А он всегда руководствовался холодным расчетом и собственной выгодой. По крайней мере, пытался себе внушить, что это так. И у него получалось до некоторых пор, пока он не понял, что все его действия продиктованы обыкновенной трусостью. Но и тогда ему было все равно. Пока это могло спасти его. А теперь Драко даже не Пожиратель – метку вырезали, и, хоть руку до смешного часто пронзала жгучая острая боль, Малфой был рад. Он свободен. Так, как никогда не был. И он в клетке, ключ от которой сломался. Он слеп. Кому нужен такой, как он? Не несущий ни пользы, ни выгоды. - Эй, Грейнджер. – Тихо позвал он, стирая со своего лица ехидную улыбку. Если тон будет слишком издевательским, она не ответит. Драко точно знал, что не ответит. – Где моя мать? Гермиона не знала, что ему сказать. С одной стороны, она могла солгать, сказать, что не знает, что не видела ее. Но ложь…это противоречило ее принципам. С другой стороны, она могла сказать правду, и даже совесть ее в таком случае мучила бы не слишком сильно. Это же Малфой, Гермионе всегда казалось, что она с легкостью может сделать ему больно. Оказалось, нет. Гриффиндорка посмотрела ему в глаза. Она знала, что он не видит ее, поэтому и смотрела. Но Малфой был равнодушен, холоден и собран. Или просто очень хорошо контролировал свои эмоции. Гермиона склонялась ко второму. - Можешь не отвечать, грязнокровка. – Привычно резким тоном произнес он. Вырвав свою ладонь из пальцев Гермионы, он поднялся. – Она мертва. - Я этого не говорила! – Грейнджер тоже взвилась на ноги, а тон получился излишне грубым из-за неожиданного оскорбления. Она просто не успела взять себя в руки и абстрагироваться, как делала обычно. - Ты слишком долго молчала, Грейнджер. – Малфой с видом миллионера на открытии памятника в честь самого себя засунул руки в карманы и вздернул подбородок. Такая неожиданная перемена была…неожиданной, но стало даже как-то легче. Такого Малфоя Гермиона знала, для него у нее была определенная линия поведения. Но одновременно с этим Грейнджер была рада, что не пришлось отвечать прямо. Она не знала, каких усилий ей бы стоило сказать это вслух. А теперь Малфой сам догадался, и ее руки, как и совесть, совершенно чисты. - Идем. – Сухо произнесла она, направившись к замку. Но слизеринец следовать за ней не спешил. - Где мы? - Во дворе Хогвартса. - Куда ты меня ведешь? – Малфой поднял вверх одну бровь, пытаясь выглядеть при этом так, будто ответ его совершенно не интересует. - В госпиталь. - Глупости. Мне не нужно в госпиталь, грязнокровка. Я не болен. – Слизеринец фыркнул. - Да? - Да. Гермиона скорчила гримасу и приблизилась к Малфою. Он удивленно хмурился, слыша ее шаги, но, не понимая, что она собирается сделать. Гриффиндорка тем временем схватила его за левую руку и несильно надавила. Ее пальцы уперлись прямо в то место, где бинты пропитались кровью. Где раньше красовалась черная ядовитая змея, выползающая из черепа. По телу Малфоя будто прошел разряд. Даже дотрагиваясь до него всего одной рукой, Гермиона смогла это почувствовать. Он зашипел и отшатнулся. - Что ты творишь, Грейнджер? - Знаешь, дело твое, но я бы не сказала, что ты не болен. Скорее наоборот. Так что не знаю, кому ты хочешь сделать хуже, но хватит. Она развернулась и направилась к замку, даже не стараясь заглушить свои шаги, зная, что Малфой ориентируется только на них. Неоправданное милосердие – так она это называла. Она не должна была ему помогать, это было неправильно и глупо. И Гермиона пожалела бы о своем решении, если бы не знала, что именно случится с ним в Азкабане. Возможно, ей просто нравилось чувствовать себя благодетельницей, делая все это скорее, чтобы удовлетворить и как-то уменьшить собственное чувство вины. Всепоглощающее, сжигающее ее изнутри. Гермиона не знала, как с ним справиться. До госпиталя они добрались на удивление быстро. Гермиона шла, периодически оглядываясь, а Малфой, как ни странно, не отставал. Он выглядел неестественно. Люди не могут ходить с закрытыми глазами так прямо. Так, словно он целую жизнь гулял в кромешной тьме и сейчас это было привычно. Малфой не выглядел разбитым или подавленным. Только темные тени, залегшие под глазами и тяжелое, громкое дыхание выдавали, что не все в порядке. В госпитале было практически пусто, не считая нескольких пациентов, мирно посапывающих на своих койках. В нос сразу же забился удушающий неприятный запах целебных зелий, от которого хотелось поморщиться. Он чем-то напоминал запах в кабинете у дантиста, а их не любил решительно никто. Мадам Помфри вынырнула откуда-то из-за ширмы, как только хлопнула дверь. - Гермиона! – Радостно воскликнула женщина. Грейнджер от неожиданности вздрогнула и попятилась, врезавшись плечом в Малфоя – она совершенно не заметила Помфри в полумраке свечей. - Что, Грейнджер, страшно? – Едко поинтересовался Малфой прежде, чем довольно грубо ее отпихнуть. Гермиона успешно проигнорировала этот жест, притворившись, что ей все равно, хотя где-то в глубине уже начинала закипать злость. Странно, что она начала злиться так поздно, ведь эмоции находились в таком подвешенном состоянии, что это должно было произойти гораздо раньше. - О, неужели это мистер Малфой? – Удивленно воскликнула Помфри, которая уже несколько секунд, как стояла рядом с ними, а Гермиона успешно пропустила мимо ушей все, что медсестра говорила до этого. Ей оставалось лишь сделать равнодушный вид и кивнуть. - О! А я уже думала, что в министерстве нынче одни изверги. Забрать больного мальчика в Азкабан! – Помфри, причитая, схватила Малфоя за руку, вытаскивая его из-за спины Гермионы. Слизеринец не сопротивлялся, позволив увлечь себя вглубь комнаты и усадить на постель. «Вот так бы всегда. – С обидой подумала Гермиона, удивившись собственным мыслям. Ей обидно. Надо же. Но она так же быстро, как и обнаружила обиду, нашла себе оправдание. – Много всего накопилось». Гермиона тоже приблизилась к кровати, где сейчас обитал Малфой. Мадам Помфри суетилась вокруг него, то прикладывая ладонь ко лбу, то причитая. От всего этого мельтешения Грейнджер снова захотелось спать. - Так они совсем вас освободили, мистер Малфой? – Неожиданно спросила медсестра, а потом уточнила. – Навсегда, я имею ввиду? Гермиона бросила напряженный взгляд на Малфоя, ожидая, что же он ответит. На самом деле, какое-то шестое чувство подсказывало ей, что рассказывать, как она чудесным образом освободила Малфоя, не стоит. Чревато проблемами. Гриффиндорка еще не знала, какими конкретно, но почему-то точно была уверена, что они будут. Плохое предчувствие. Но Малфой молчал, а его лицо словно застыло, превратившись в бледную гипсовую маску. Гермионе даже на секунду показалось, что он вздрогнул, когда неудобный вопрос повис в воздухе. Пальцами Малфой сжал белое одеяло, а его спина стала неестественно прямой. Словно он проглотил палку. «Почему не отвечает?» - Удивленно подумала гриффиндорка. По ее мнению, было ясно, что в Азкабан Малфой не вернется. Пусть они не слишком хорошо ладят, но заключать его в тюрьму только из-за того, что он не может избавиться от своих привычек было крайним порогом жестокости, преодолеть который Гермиона была не способна. Ни при каких обстоятельствах. Да, она признавалась себе, что поступает сейчас эгоистично, что просто играет в милосердие, а на самом деле ей практически плевать на Малфоя. Она насильно выращивает из того маленького зернышка жалости к нему целое дерево, попутно удобряя его человеколюбием и чувством собственной вины. Почему она выбрала именно Малфоя, хотя через Зал Суда прошло немало Пожирателей? Гермиона сама не понимала. Может потому, что знала его. Может потому, что пожалела. Она не хотела разбираться в этом, чувствуя, что запутается еще больше, если попробует сделать это сейчас. - Да, суд признал его невиновность. – Собственный голос показался Гермионе непривычно дрожащим и уставшим. Взглядом Грейнджер проследила, как Малфой дергается, как от удара, а потом принимает свой привычный высокомерный вид и, повернув к ней голову, презрительно улыбается. Ни капли благодарности. Только презрение. А котелок жгучей обиды вперемешку со злостью внезапно перевернулся, опаляя внутренности горячим фонтаном. Мадам Помфри заговорила, но Гермиона не слышала ее, словно та вещала сквозь плотную толщу воды. Становилось жарко, а руки сами собой сжались в кулаки. Гриффиндорку била крупная дрожь. Она чувствовала – еще минута и рыданий уже не сдержать. Она не помнила в какой именно момент медсестра удалилась, а ее мягкий голос перестал разбавлять обстановку. Гермиона видела только эти чертовы глаза, невидящие, поддернутые молочной пеленой, но не потерявшие своего металлического оттенка. И ненавистные белокурые волосы. Он ухмылялся. Зло, обидно, как раньше. Даже не произнося ничего, мог втоптать ее в грязь одним лишь взглядом. А сейчас он не имел и этого, но Гермиона все равно чувствовала, практически физически ощущала разницу между ними. Аристократ и грязнокровка. Не пленник, которого она спасла, не Пожиратель Смерти и одна из Золотого Трио, а именно аристократ и грязнокровка. Даже сейчас он четко давал понять это, не имея ни единого козыря, а Гермиона буквально задыхалась, чувствуя, что сейчас сорвется, заплачет, а истерика завладеет ею, парализовывая, заставляя тело содрогаться, а душу страдать. Она видела его презрительную улыбку. А он определенно чувствовал свое превосходство. Понадобилась всего одна фраза, чтобы сломать ее защиту, чтобы показать, насколько Грейнджер на самом деле слабая и ничтожная. - Грязнокровка. – И Гермиона срывается, выбегая из Большого Зала, подальше от него, подальше от всех. Слезы застилают глаза, но она продолжает движение, пока легкие не начинает жечь, а необходимость всхлипывать не становится слишком уж частой. Гриффиндорка садится на первую попавшуюся ступеньку, отмечая, что находится где-то поблизости астрономической башни. Никто не ходит туда. Она плачет, впадая в истерику все больше. Сначала перед глазами видятся тонкие бледные губы, искривленные в противной ядовитой усмешке, а в голове звучит ядовитое «грязнокровка». Все громче и громче, пока не становится совсем уж нестерпимо. - Заткнись. – Тихо шепчет Гермиона, изо всех сил зажимая уши руками. Бесполезно. – Заткнись, чертов хорек! Но все без толку. Ее воображение все говорит и говорит голосом Малфоя, вытаскивая из закоулков памяти самые обидные и злые его слова. Самые яростные нападки. А Гермиона плачет навзрыд, даже когда голос затихает. Она уже не может успокоиться, а в мыслях услужливо вспыхивают, словно подсвеченные яркими лампочками, картины из ее прошлого: вот она с родителями играет в какую-то глупую игру, вот учится кататься на коньках. У нее не получается, но маленькая Гермиона все равно весело смеется. Она так и не научилась кататься на коньках… Рыдания вырываются из горла с новой силой, а Грейнджер обхватывает себя замерзшими пальцами за плечи и дрожит. Прижимается лбом к холодной каменной кладке, а слезы все катятся и катятся по ее щекам. Больно, холодно и безумно одиноко. Она не вспоминает о Гарри или о Роне, будто их нет. Забывает о них. А потом из мыслей уходит и все остальное, тело слабеет, а всхлипы становятся все реже, пока совсем не затихают. Гермиона закрывает глаза, а тело все еще бьет дрожь, от которой на руках появляются мурашки. Сил нет, а глаза отказываются открываться. И Гермиона поддается, отдаваясь в объятия беспокойного недолгого сна. А за окном, позади того места, где, прислонившись спиной к стене и обняв себя руками спит на ступеньках гриффиндорка, первые солнечные лучи окрашивают небо в нежный сиреневый цвет. *** Когда, вздрогнув всем телом от резкого возгласа медсестры, Грейнджер отступила на шаг и врезалась ему в грудь, Малфой удивился. Он всегда думал, что она выше. На деле же гриффиндорка еле доставала ему макушкой до подбородка. Он вспомнил, как всего несколько минут назад она лихорадочно схватила его руку, меряя пульс. Боялась его смерти? Малфой терялся в догадках. «Она ведь хочет мне отомстить, так?» - Мелькнула и исчезла где-то на задворках сознания безнадежная мысль. Драко окончательно запутался. Он уже не был настолько уверен, что действиями Грейнджер движет именно желание отомстить. Он засомневался в этом в тот самый момент, когда ее тонкие и почему-то холодные пальцы надавили на бьющуюся жилку на его запястье. Это было бы слишком гениально даже для Грейнджер. Так искусно врать умеют не все слизеринцы, а с ее-то отсутствием опыта в этом деле… Тем более, Малфой не думал, что нервную дрожь вообще можно сымитировать настолько правдоподобно. Ее действия были слизеринцу непонятны, и он злился. Точнее, хотел злиться, но пока его запястье крепко держали маленькие дрожащие ручки Грейнджер, он почему-то ощущал только пустоту, растерянность и…страх. Сам не знал, чего именно боялся. «Я, кажется, схожу с ума». – Равнодушно подумал Малфой. Все, чего ему хотелось сейчас – это провалиться в забытье, что было совершенно невозможно. Он всем телом чувствовал, как медленно, но неотвратимо поднимается жар. Позже, когда Драко уже находился в госпитале, появился озноб и лихорадка. Он довольно грубо и резко даже для себя вырвал ладонь из рук Грейнджер, попутно удивившись, что та так сильно в нее вцепилась. Оскорбил ее, а потом сделал, пожалуй, самую большую ошибку в своей жизни – спросил про Нарциссу. Вопрос повис в воздухе и Малфой буквально кожей чувствовал напряжение, волнами исходившее от Грейнджер. «С чего бы это?» - Подозрительно подумал он. Возможно, сейчас Драко был не в лучшей форме, чтобы плести какие-либо интриги. Но он решил проверить. - Она мертва. – Сказал Драко, стараясь, чтобы его голос звучал не слишком хрипло, ведь в горле внезапно пересохло. - Я этого не говорила! – Взвилась Грейнджер, но Малфой уже не слушал ее. «Мерлин, это не может быть правдой!» Он сжал руки в кулаки, надеясь, что Грейнджер не заметит. Где-то внутри зарождалось желание схватить грязнокровку за ее тоненькую шейку и трясти так долго, пока она не скажет, что это не правда. «Спокойно!» - Приказал себе Малфой, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. Ему было плохо, чертовски плохо. Он думал, что падает в бездну. А вокруг лишь чертова тьма. Он хватался за мысль о матери, словно за спасательный круг, а теперь Грейнджер проколола этот круг, и Малфой тонул. Захлебывался в собственных страданиях и желчи. Неправильный. Сломанный. Он слышал шаги Грейнджер впереди, шел за ней, но не ощущал ее присутствия рядом. Гриффиндорка была где-то далеко, совершенно в другой вселенной, а он – Драко Малфой тут, в этой вечной тьме. В чертовой сводящей с ума тьме! «Мне не выбраться» Они были в госпитале. Малфой скривился, когда его овеяло тошнотворным запахом лекарств, а потом откуда-то появилась Помфри, резко назвав Грейнджер по имени. Гермиона отступила. Малфой не думал, что она стояла так близко, а теперь мог ощущать, как мягкие завитки каштановых, он помнил, волос щекочут его нос. И тут появилось оно. Это чувство накрыло неожиданно. Затопило, словно чернильно-черная волна, состоящая из дегтя. Склизкая, она облепила все его тело, заставляя вздрогнуть. Страх, дикий и невыносимый, вытеснил из головы все мысли. Он паниковал. Малфой не мог признаться себе, но этот непроизвольный животный страх овладел им, пробуждая первобытные инстинкты: убежать и спрятаться. В горле застыл комок, а во рту пересохло. Малфой хотел сказать что-то, но не мог – горло сдавило спазмом. «Хватит!» - Приказал он себе, но даже в голове это звучало больше как просьба нежели как приказ. – «Пожалуйста хватит!» Страх исчез так же неожиданно, как и появился, оставляя Малфоя наедине с неизменной тьмой перед глазами. Дыхание было тяжелым и рваным, а тело горело огнем от каждого дуновения ветерка. «Паническая атака?» - рассеянно подумал Малфой. Так, будто это только что произошло не с ним. – «Из-за Грейнджер?» Прошло всего несколько секунд, так что никто не успел заметить, что происходило с ним. Малфой благодарил судьбу за это. Восстановить дыхание не удавалось, ему казалось, что еще чуть-чуть, и он упадет здесь без сил, потеряв сознание. И тогда спасительные звуки, и запахи уже не будут выручать его, напоминать, что Малфой все еще существует в этом мире, а люди не забыли о нем. Что он все еще жив. Но Грейнджер стояла слишком близко, недопустимо близко. Кожа горела, Малфоя начинало лихорадить, но он не думал об этом. «Грязнокровка. Она меня запачкает» Малфой мысленно скривился. А потом осекся – он говорит точно, как Люциус. В конце концов, в их жилах течет одинаково красная и горячая кровь, а если судить о разнице в статусах, то Малфой сейчас находился гораздо ниже. Это сбивало его с толку похлеще бутылки огневиски, заставляя мысли путаться и перемешиваться в черепной коробке. - Что, Грейнджер, страшно? – Издевательски протянул он. Драко хотел лишь немного отодвинуть ее, чтобы ему стало немного легче. Но получилось слишком резко. Малфой не любил тактильный контакт и в лучшие дни, а сейчас, когда его било в лихорадке, раздражение удваивалось. Мадам Помфри схватила его за руку и, причитая, усадила на кровать. Малфой не сопротивлялся, когда ее теплая, пахнущая лекарствами рука, легла ему на лоб. Только вспомнил прохладные пальчики Грейнджер. Сейчас он определенно предпочел бы их, потому что от прикосновений медсестры становилось только хуже. Но Малфой пытался держать себя в руках, не показывать, насколько ему плохо. Возможно, просто привычка, выработанная еще при Темном Лорде, когда каждое его движение, каждая неосторожно выраженная эмоция, могла сыграть против него. Он поежился под тяжестью собственных воспоминаний, а медсестра наконец-то отошла. Но Драко был тут не один. Он чувствовал присутствие Грейнджер и ее тяжелый сверлящий взгляд, направленный на него. «Уйди, Грейнджер, пожалуйста» Малфой слишком устал, чтобы контролировать выражение своего лица, а она стояла и не отводила от него чертового взгляда. Как же он мечтал, чтобы она ушла, а он наконец смог расслабиться, перестать удерживать эту безразличную маску, и, может быть, даже уснуть. И Малфой знал верный способ прогнать ее. Оскорбления всегда действовали безотказно. Действительно, почему бы и нет? «Не льсти себе, Драко. Ей все равно, что ты говоришь». – Мысленно поддел себя Драко и да, он действительно был абсолютно уверен, что Грейнджер наплевать. - Грязнокровка. – Едко протянул он, собрав все свои силы в кулак. Издевательская ухмылка появилась на его лице. Малфой впервые делал это не искренне. Издеваться над Грейнджер было чем-то вроде хобби. Ему нравилось наблюдать, как она злится, как смешно хмурится и краснеет, а Поттер и Уизли вступаются за нее словно два петуха. Но она никогда не отвечала, ограничиваясь молчаливой реакцией. Но Малфою было достаточно и этого. Он не понимал, что это неправильно или плохо – отец хвалил его за это. Когда понял, было уже слишком поздно, намного позже, чем нужно. Осознал только сейчас, когда Грейнджер резко развернувшись, убежала, а Малфой точно мог поклясться, что слышал всхлип. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место полному недоумению. «Я задел ее?» Примерно на пятом курсе Грейнджер перестала реагировать на оскорбления совсем, лишив Малфоя и такого маленького удовольствия, как понаблюдать за калейдоскопом эмоций на ее личике. Он, конечно, не упускал момента поиздеваться над ней и ее друзьями и после этой перемены, но реакция была только у Поттера и Уизли, а это уже слишком скучно, чтобы заниматься подобным часто. Малфой хотел посмотреть на Грейнджер. Она игнорировала. Что же изменилось теперь?