Two Friends Like Us

Холод школьных стен пробирался ледяной ладонью к позвоночнику даже через одежду, когда Милкович вновь вкривь прислонился к ней, заметив безмолвно присоединившегося к нему Йена. В его голове проскользнула мысль о том, что такое поведение было весьма обосновано, потому что им действительно не было смысла что-то друг другу говорить. Не для них же динамики выхаркивали последние комки пыли сопливо-пурпурных романсов, верно? Он вытаскивает из кармана флягу и делает пару глотков, боковым зрением оглядывая рыжего и пытаясь вслушаться в чернь, которую тот так заворожённо впитывал. Что-то про неугомонное сердце. Брюнет соглашается с сие эпосом про блядский кровяной насос, который усложнял ему жизнь с самой первой секунды его нахождения на этом свете. Он думал об этом, рассматривая рыжеволосого юношу, что стоял всего в метре от него. Но так упорно не смотрел на него в ответ. Его взгляд был направлен в толпу парочек, медленно двигающихся в самом центре спортивного зала, и Микки ничего не мог поделать с собственными глазами, проследовавшими в том же направлении. Было бы здорово, если бы они могли делать то же самое. Наверное. Он не знал, что именно бы творилось у него в груди, будь у него этот шанс. Потому что чуть ранее, танцы принесли ему больше удовольствия, чем он думал, они могли бы принести. Наблюдать за телом Галлагера, так умело подстраивавшегося под ритмы музыки. Это был чисто Галлагеровский эффект. Так на него действовал Йен, заставляя вытворять вещи, о которых тот не имел и малейшего представления. И он это действительно делал, потому что любил. Его безутешно донимало неприятно осознание того, что рыжий с завидной регулярностью забывался и практически впечатывался в его морду своими губами. К счастью, их нафталиненные одноклассники были больше охвачены энтузиазмом по отношению к своим зеркальным турам по школьному фойе. При ином раскладе — это могло стать огромнейшей занозой в заднице. И как бы сильно его не ранило то, что ему приходилось отталкивать Йена, затем наблюдая за медленно расползающейся на лице горечью, он чётко понимал, что его действия — единственное, что может обеспечить долговременность их совместных жизненных перспектив. Да, может он сейчас и подпирал ветхую стену плечом, без единой возможности коснуться своего парня, но в его сердце всё же теплилась гордость от одной лишь мысли о том, что человек, о компании которого мечтала, наверное, вся школа, был с ним. Пусть остальные этого и не знали. Блять, да кого вообще ебёт, что там знают эти уёбки? К разговору о том, что вспомнив дерьмо, будь готов, что оно прилетит тебе в рожу. Перед ним стояла Бэкка, летящей походкой протащившаяся с того конца зала. Одна из ступеней энцефалитной шайки-лейки понтореза Брэнта. Уголки её губ игриво тянутся вверх, пока глаза развязно оглядывают его с ног до головы. — Эй, может, пойдём потанцуем? Ты не можешь простоять здесь весь вечер, как какой-нибудь неудачник. — Эм… — он не совсем понимал суть всей ситуации. Балетное рандеву с ней по центру зала было последним из удовольствий в списке Милковича. Но он чувствовал на себе пристальный взгляд, замечая, как над ним бдили недреманные очи Брэнта. Ёбнуться можно, ну, конечно. Он понимал, что, объективно, она была довольно привлекательной девушкой. До того момента, когда Микки наконец понял, что вагина не была его потолком, в его арсенале уже был целый вагон и маленькая тележка девок, поэтому он знал простую арифметику того, что именно делало женщину красивой для мужских глаз. Даже если его они совершенно не интересовали. Вероятно, то, что он тянул с ответом выглядело слишком подозрительно. — Конечно. Губы расплываются в триумфальной улыбке, а руки уверенно тянут его в толпу. Она и не догадывалась, какой выдержки стоило Милковичу не крыть матом каждый пройденный им сантиметр. Он бы не сказал, что на полном серьёзе ожидал чего-то, но, безусловно, в какой-то степени думал, что Йен скажет ей хоть что-нибудь. Подойдя к самому центру зала, он оказывается перед ней. Девушка смотрит на него и вскидывает брови, не оставляя ему иного выбора, кроме как вопросительно поднять одну из своих ей в ответ. — Возьми меня за талию, Микки, — её ладони вновь тянутся к его рукам. Он топорно оставляет их ровно на том же месте, куда они были пристроены секундой назад, в то время как она охотно обнимает его плечи. Какой же это был сюр. Она была, как замшевый диван размером с объевшегося вишневого уксуса карликового пуделя. И нахуя ей такие длинные ногти, кстати? Ему всегда было интересно, зачем девушки вообще цепляли на себя эту непонятную хрень, которая больше походила на кучу непригодной арматуры. Что, это должно быть привлекательно? Неужели, его это должно привлекать? Он оглядывается на Галлагера, замечая, что тот не терял времени зря и разговаривал с какой-то девчонкой. Ну и хорошо, может, если и он будет танцевать с девушкой — неловкость уебёт в свои края, как можно скорее. Милкович мог лишь нежно оглядывать Йена, представляя, что танцевал с ним. Не с ней. Но у пылающего штурвала их танцевальных этюдов была Бэкка, поэтому он стоял к парню спиной уже через секунду. Микки постарался вновь поменяться с ней позициями, но она попросту не дала ему этого сделать. — Что за скачки? — ухо резала явная досада в её голосе — Это же медленный танец. И вдруг он понимает, что лицо его непроизвольно исказила сердитая гримаса. Брюнету приходится вернуть эту совершенно идиотскую немую улыбку, на случай, если эти черти вдруг обратят на него внимание. С довольным лицом девушка кладёт голову ему на плечо, в то время, как парень неуверенно опускает глаза на её длинные каштановые кудри. Ему хотелось, чтобы на их месте были короткие и переливающиеся всеми оттенками красного пряди, принадлежащие конкретному человеку. В любом случае, какого вообще дьявола эта девчонка ведёт себя так, будто он обещал ей половину своей почки ещё в яслях? Микки ещё разок бросает взгляд в сторону Галлагера. Но вместо самого Йена, он видит лишь пустое место у стены, где тот стоял всегда пару минут назад. Его глаза бегло проходятся по всему помещению, наконец замечая бежавшую к выходу алую макушку. Но ему хватило и одной секунды, чтобы уловить выражение на его лице, прежде, чем тот наконец скрылся за дверями спортзала. Руки разом оставляют её тонкую талию, а ноги стремительно уносят парня по направлению к выходу. Но девушка останавливает его, цепляясь мёртвой хваткой за юношеское запястье. — В чём дело, Микки? Как бы ему сейчас хотелось сбегать к трудовику за монтировкой или просто выдернуть свою чёртову руку из её сраной клешни. Но он знал, что, скорее всего, сделает ей больно. Отчаянно взирая на двери зала и вспоминая лицо Йена, бесконечно обезображенное крупными пучинами слёз, парень старается скорее найти оправдание своему негаданному порыву. — Так, там пацаны, вроде, добренчали своё. А мне отлить охота… Типа, прям позарез, — Бэкка хмурится, но отпускает его. И оказавшись в свободном плавании, Милкович идёт к выходу максимально непринуждённо, но настолько быстро, насколько это было возможно. Он должен был найти Йена. Выходя из спортзала на улицу, Микки видит Галлагера, что шёл по тротуару за пределы школы. Быстрым, но вымеренным бегом он спешит за подростком, пару раз трескуче того окликнув.

***

Его уши ловят раскаты знакомого голоса позади и рыжий останавливается, поворачивая на Милковича всё ещё слезившиеся очи. — Я просто хочу домой, — задыхаясь, выуживает из себя Галлагер. — Что с тобой? Что я такого сделал? — спрашивает брюнет, оглядывая парня округлившимися от волнения глазами. Йен старался не плакать, указывая на школу, что теперь уже была довольно далеко от безлюдного места, в котором они находились сейчас. — Ты… Ты мой парень! Мой, блять, парень! И я не могу даже просто взять тебя за руку или поцеловать, блять, я даже должен смотреть на каком расстоянии мы с тобой находимся, потому что, о, боже, я не знаю, что может произойти, если мы будем слишком близко. Ёбаный пиздец! А все остальные они могут… И эта сука, она мож… Она может… — он останавливает себя, чувствуя, как эмоции удушающей волной берут над ним верх. Перед ним стоял до боли изнеможённый парень, чьи некогда уверенно прямые плечи теперь безнадёжно пали в их негласном ментальном сражении, а синеву глаз наполнила вина. — Мне жаль, Йен. Просто я думал… Мы же оба знали, что мы не сможем танцевать друг с другом и всё такое. И тебя всё устраивало. Всхлипнув ещё пару раз, он безучастно потирает нос тыльной стороной ладони. — Да… Да, я знаю. Но меня въебало с этого сильнее, чем я ожидал. — Я бы с радостью обнял тебя так крепко, чтобы ребра посыпались, — он откашлялся перед тем, как открыть рот, но собственный голос всё ещё был слишком хриплым для восприятия — Твоя морда меня сейчас в гроб загонит. — Просто пошли домой. Ты говорил, что Мэнди сегодня не будет, да? Можно мне остаться? Микки кивает ему, страстно желая угодить рыжему. — Конечно. Отец тоже умотал на все выходные… Пошли. Медленно перебирая ногами, облачёнными в элегантную материю, в унисон ослабевают и их галстуки, вальяжно повисшие над уровнем выправленных из брюк выглаженных рубашек. Прохладный ночной воздух проходится освежающим дуновением по их влажной коже и накалённой атмосфере между ними, хотя парни едва ли перекинулись парой слов за всю дорогу. Галлагер был вымотан. И от многочасовых танцев, и от резкого упадка сил, приведшего к срыву. Он подозревал, что Микки был с ним в одной эмоциональной лодке. Брюнет курил практически всю дорогу, Йен же обошёлся парой-тройкой сигарет. Он не злился на Милковича, не был на того обижен. Рыжий понимал, что тот старался сделать для него всё, что было в его силах. Но вполне возможно, что Микки был на него зол, потому что единственным, что он ему сказал, как только они добрались до дома было: — Иди в мою комнату и закрой дверь. — Я… — Нет. Прошу тебя, просто иди. Встретимся через пару минут. Крайне озадаченный, но и слишком обессиленный для каких-либо споров, он просто идёт в комнату Микки, закрывая за собой дверь и молча садясь на его кровать. Весь сумбур действий Милковича между кухней и гостиной доносился до Галлагера истошным эхом. Карнизы жалобно трещали, шкафы беспрекословно распахивались, а рыжие брови сдвигались в попытках понять весь тот переполох, развернувшийся за закрытыми дверями. Спустя десять минут запущенного угнетения, брюнет наконец зовёт его к себе. На фоне начинает играть музыка и Галлагер замирает, вслушиваясь в слова.

«Ты и я, За руки держась, срываемся в преисподнюю нашей дилеммы, Признав все ошибки, понимаем, Что сделать это легче, чем снова обрести свободу»

Он открывает дверь и делает шаг в гостиную, размыкая в удивлении уста и пытаясь впитать всё то, что было перед его глазами.

«Облекая доверием собственные силы, Думал, что смогу нас спасти, Но порой отречение — Единственная панацея»

Все окна были плотно занавешены, а приглушённый свет вкупе с трепещущими огоньками свечей, разложенных по всей комнате, обволакивали пространство особым ощущением уединения.

«Чувства погибают в объятиях лживого дыма, Вечная погоня за болью всё больше ломает нас, Но я люблю тебя, люблю тебя, И каждый твой осколок»

Рыжий смотрит на Микки, слегка приподнявшего брови в ответ на его молчаливый взгляд. — Позволишь пригласить тебя на танец? — его неуверенность выдала наполненная виной дрожь в голосе. Пересекая всё то расстояние, что было между ними, Йен целует его так, будто его сердце готово было разорваться на мелкие частицы внутри его груди. — Хотелось бы мне, что бы все знали, какой ты, — слова слетают с его уст почти что шёпотом, в то время как глаза преданно блуждают по рассеянному лицу. Каждая минута с ним была подобна очередному открытию в черепушке Галлагера. Ни год назад, ни даже в своих самых смелых мечтах Йен бы не смог представить ситуацию, где Микки Милкович бы делал что-то подобное. Для него. Чёрт, даже та ночь в окружении этих дубов не предвещала всего того, что теперь уже стало невозможным стереть из их памяти. — Так это согласие? — спрашивает брюнет, нерешительно приподнимая уголки губ. Тихо усмехнувшись, Галлагер отвечает на пригласительный жест в виде ждущей руки, позволяя Микки притянуть себя ближе. — Я знаю, что это совсем не то, но… — Это лучше. Теперь здесь только ты и я.

«Я люблю тебя, люблю, И каждый твой осколок, Каждую твою частицу»

— Так, ты не сердишься, что я был с Бэккой тогда? — нотка тревоги в голосе Милковича обернулась детским лепетом, вырвавшим из рыжего широченную ухмылку. — Не-а. Конечно, сучка бесит меня до усрачки, но я не злюсь. Ты — мой, а если у неё сезонная чесотка, пусть пойдёт и найдёт себе кого-нибудь. — Ёбаный рот, — рассмеялся брюнет, взглянув на серьёзное лицо Галлагера — Никогда бы не подумал, что люди будут грызть друг другу глотки за мою задницу. — И правильно, потому что не было бы никакой грызни, — уверенно отвечает Йен, с вызовом смотря в глаза подростка — Я бы выиграл. — Не сомневаюсь, — лёгким движением пальцев он убирает намокшую огненную прядь с лица Галлагера, соединяя свои мягкие губы с приоткрытыми губами Йена, что медленно углублял поцелуй, сталкивая их языки в неравной борьбе друг с другом. — Галлагер… — едва слышно доносится сдавленный стон, когда рыжий кладёт ладонь на его щеку. Им обоим понадобилась всего пара минут, чтобы понять, что они уже давно не танцевали, а лишь стояли на месте, неотрывно сосредоточив всё своё внимание на устах, что были напротив. — Ещё хочешь танцевать? — спрашивает подросток, освещая Йена глубинной искренностью своих бледно-голубых глаз. Отрицательно мотнув головой, он отвечает: — Я хочу в твою комнату, — взяв руку Милковича, именно туда Галлагер его и потащил, затем принимаясь за свой смокинг, стоило им добраться до пункта назначения. Он хватает Милковический галстук, вновь притягивая к себе и вовлекая того в обжигающе грязный поцелуй. Микки постарался ослабить галстук, затем приступив к своей белоснежной рубашке, чем в эту же секунду занялся и сам Йен, затем выныривая из своих идеально выглаженных классических брюк. Руки снова тянутся к телу Милковича, между зверски отчаянными поцелуями толкая того к кровати. Моментом позднее, он слегка наклоняется, чтобы осторожно поцеловать Микки в шею, этим своим действием практически вырывая из его глотки низкий и хриплый стон. — Я люблю тебя, — толкнув парня на кровать, шепчет Галлагер, возвращаясь к этим пленительным пухлым слегка приоткрытым губам, что были прямо перед ним. - Я люблю тебя, — его пронзительный взгляд ни на секунду не оставлял манящих глаз Милковича, что позволил ему нависнуть над собой. — И каждый твой осколок, — ещё тише отвечает Микки, когда рука Йена опускается ниже. Он слегка давится воздухом от всех тех действий, что Галлагер с ним проделывал, но Йен мог прочувствовать, как зверел каждый чёртов нерв в его теле, ослепляя мышцы. — Прошу, просто сделай это, — прикрывая глаза, измотано стонет брюнет. Казалось, будто Милкович выпустил из своих лёгких весь воздух, когда Галлагер наконец вошёл в него. Из него самого вырывается протяжный, удовлетворённый стон, пронёсшийся сладкой негой по каждому сантиметру тела, когда его встретило приятнейшее давление внизу живота, неописуемое трение тёплой и влажной плоти друг о друга. Теперь уже тело Микки стало для Йена полем абсолютнейшей свободы, к которому тому всегда хотелось вернуться. Пускай иной раз они и могли поменяться местами, у обоих парней было что-то вроде немого согласия в том, что они были созданы друг для друга. Будто издавна потерянные кусочки одного целого произведения, кристально подходящих друг другу в своём первоначальном положении. И сейчас, вглядываясь в подёрнутые дымкой возбуждения глаза цвета тысячи поблёскивающих под лунным светом сапфиров, в его голове не было ни единого сомнения по этому поводу. В какой-то момент он опускает голову и прислоняется щекой к щеке Милковича, каждой клеткой ощущая, как выдохся его организм, отдаваясь ноющей ломотой в суставах. Но ему всё ещё хотелось отдаваться, сделать для него ещё больше, невзирая на какие-либо физические преграды. Его взгляд падает на их хаотично разбросанные по полу белые рубашки и брюки, небрежно брошенные пиджаки с запутанными в них измятыми донельзя галстуками, а в голову, как по спирали, ледяным сумбуром забираются мысли о том самом особенном вечере, который встретил бы его именно этой самой картиной, если бы они когда-нибудь дошли до этапа, к которому стремятся так много людей в этом мире. Но этой ночью, втягивая непередаваемый аромат мягко посапывающего на его груди парня и сжимая того ещё крепче в своих объятиях, Галлагер ничего не может поделать со своими мыслями, которые все, как одна, подходят к единственному вопросу, которым в итоге задаётся и сам юноша. Существует ли вообще этот пресловутый «счастливый конец» для двух парней, которым довелось родиться на южной стороне Чикаго?