I will find you

Наши помехи - эпохе под стать, Все наши страхи - причинны. Очень собаки нам стали мешать - Эти бездомные псины.

Как бы Хосок не старался спрятаться в объятьях бежевых стен и мягкие, насквозь пропитанных солью подушек, полностью огородить себя от мира не удается. Два раза в день приходится выбираться из дома: первый в семь тридцать утра, замотавшись в теплую кофту и с рюкзаком, на замке которого брелок-собачка болтается, за спиной; второй в четырнадцать двадцать пять изрядно потрепанным, а надо ведь еще зайти в магазин около дома, чтобы с голоду окончательно не сдохнуть. Те семь часов вне дома приносили ему лишь одни проблемы. Безразличные ко всему преподаватели, бывшие друзья и еще около тысячи человек кружат вокруг него как противные жуки, которых он до смерти боится, хотя чуть меньше, чем людей. А те словно дикие звери: чувствуют страх, загораясь желанием оправдать самые мерзкие ожидания Хоби. Сам не понимая каким образом, он сумел нажить себе врагов – группа человек – местные задиры облюбовали его как отличную игрушку, с которой можно поразвлечься. Закидать огрызками в столовой, устроить муравьиную ферму в его рюкзаке, толкнуть в коридоре посильнее, чтобы ни в чем неповинный Хоби проехался по полу от приземления – самое безобидное, что с ним происходило. Хосока грубо толкают к стенке. Он влетает спиной в стену так сильно, что перед глазами образуется беспросветная густая пелена; это унизительно, больно и еще больнее, потому что чужие холодные пальцы кольцо сжимают его горло, закрывая путь кислороду. Удар приходится на правую сторону, отчего рёбра начинают предательски ныть. Синяк на лопатке будет проходить очень долго. — Разве не знаешь, что опаздывать не хорошо? — смех раздается прямо над ухом. Хосок жмурится и слабо кивает: знает, что если молчать будет хуже. Он разбит, пуст. Ему больно. Внутри все затягивается в тугой комок не столько от страха, сколько от ожидания дальнейших действий. — Скучал? — цедит сквозь сжатые зубы высокий парень. Хоби лишь головой мотает и в чужую грудь руками упирается, силясь вырваться. Грубые руки выдирают край рубашки из брюк и пробираются под майку, царапая нежную кожу короткими ногтями. Хоби скулит как щенок и вырваться пытается, закрывая рукам ход дальше. Но он слабее. — Пожалуйста, хватит, — шепчет без остановки, замечая как слезы по щекам за ворот тонкими дорожками стекают. Он снова вспоминает «наказания» и от этого становится еще противней. — Я бы убил тебя, но тогда не с кем будет играть, — говорит мужчина и впивается в губы Хосока, до крови раскусывая нижнюю. Хоби уже и не сопротивляется, знает: бесполезно. За год уже привык. Даже ад может стать уютным, если привыкнуть к нему. Каждый день он спокойно возвращался домой, стараясь нигде не задерживаться, иначе… — Ты ведь знаешь, что сделал? — горячим дыхание в шею, только это не согревает, Хосок все равно дрожит от холодного и безумного взгляда напротив. — Отвечай! — Да, — низким шепотом говорит Хосок и вжимается лопатками в пол, куда его повалили сразу, стоило ему лишь закрыть за собой дверь, — я знаю. Я опоздал, — он сглатывает, чтобы не расплакаться прямо в коридоре на холодном полу, — но я все это время ждал автобус, потому что не успел на свой. — Может быть, ты говоришь правду, — от удивления Хосок приоткрывает глаза: ему впервые поверили, — но почему ты опоздал на свой? Потому что трахался с кем-то на стороне! — Нет, — выдыхает Хоби и головой мотает в отрицание, — у меня есть только ты. — Врешь, — пощечина обжигает кожу, заставляя парня вздрогнуть всем телом и завертеть головой, силясь доказать свою верность. — Ты ведь шлюха. Шлюха! — Нет, — одними губами отвечает Хоби, потому что сильные руки перехватывают его подбородок, чтобы он не вертел головой, сдавливая двумя пальцами скулы парня и причиняя ему боль. — А шлюх надо наказывать, — мужчина хватает Хоби за волосы и, переворачивая на живот, ставит перед собой на колени. Сзади слышен лязг железной пряжки ремня, Хосок трясется от страха, замечая, что его слезы медленно капают на пол, а копошение за спиной затихло. К горлу подступает тошнота, когда он чувствует, как холодные руки грубо стягивают с него черные джинсы, обнажая смуглую кожу и задевая зарубцевавшиеся шрамы на них, причиняя еще больше боли. — Не надо, пожалуйста… — Заткнись, — рычит мужчина за спиной и перехватывает его за шею, прижимая грудью к полу, чтобы не вертелся. Всё, чего он хочет, — это сделать провинившемуся парню больно и получить от этого наслаждение… Мужчина сплевывает на ладонь и одним резким движением входит в Хосока на половину, от чего тот кусает ребро ладони так сильно, что потом обязательно останется синяк в виде отпечатка зубов. Кошмарная боль ломает ребра и вырывает последние растущие на них лютики, распарывает вены и пускают по ним серную кислоту. А мужчина двигается всё быстрее и быстрее, неизменно сжимая его шею. Хосок кричит в мокрый от слез пол, плачет навзрыд, обгрызанными ногтями паркет царапает, потому что ничего более не остается, выбраться никак: мужчина над ним в разы сильнее. — Кричи! — приказывает мужчина, толкаясь в обездвиженное тело до основания, с каждым толчком всё грубее и грубее. — Я должен знать, как тебе плохо! Но Хосок терпит, потому что терпеть – это единственное, что ему остается. Он привык терпеть. Хосок не знает, сколько это продолжается, он только учился использовать слезы как единицу времени. В конце он просто валится на пол, ощущая нервные импульсы по всему телу, по которым как по проводам ток тянется боль, впитываясь в структуру клеток. Сквозь пелену полного безразличия слабо, будто эхом, раздаются гулкие шаги обратно в его сторону. Грубые руки задирают на нем рубашку, обнажая изящную поясницу, проводят по ней кончиками холодных пальцев и задевают краем кухонного ножа. Хоби вздрагивает, но не кричит, ему уже все равно. Плевать на то, что по бедрам стекает тоненькой струйкой кровь вперемешку с чужой спермой. Плевать, что на его пояснице оставлено окровавленное клеймо, которое ему придется носить до конца жизни, в виде белесых шрамов на смуглой коже. Шлюха. Такую форму имеет его наказание. Пять букв вырезанные на коже поочередно. Спустя считанные секунды его первая любовь уходит. Навсегда. Оставляя от себя невыносимую боль, отвратительные шрамы, лужу крови и загнивающие лилии в сердце.Его первая любовь ушла, захлопнув дверь снаружи, предварительно собрав вещи и переступив через его полуживое тело. Больше они никогда не встречались… Хосок уже рыдает взахлеб и парень отпускает его, напоследок ударив в стену на расстояние нескольких дюймов от его головы. Как только «мучитель» скрывается за поворотом, Хоби мешком соскальзывает на пол, потому что ноги уже не держат. До дома он добирается тихо, словно живой мертвец протискиваясь сквозь людей на улицах. Никому нет до него дела. Хочется побыстрее забраться в ванну, окунуться с головой в горячую воду. Единственное, что согревает, но полностью не восстанавливает. Каждый день идет на минус, сил все меньше и меньше. В лифте он замечает свежую надпись синим маркером с обратной стороны двери. «Нашел твоего братца, не полностью. Вы невероятно похожи» Отчего-то кажется, что это адресовано именно ему, но брата у Хоби никогда не было, только сестра. Двери раскрываются с гулким стуком, выпуская его на лестничную клетку. Перед его дверью лежит конский череп. Страх обвивает мерзкими щупальцами, прижимается к груди и сжимает душу сильно-сильно; тошнота подкатывает к горлу и Хоби еле сдерживается, чтобы не упасть на колени. Он подхватывает череп за глазные отверстия и забрасывает в мусоропровод, а потом еще долго моет с мылом руки, пока оно не заканчивается. Мыло не помогает, он снова видит в своих ладонях лошадиный череп. Дрожащими и холодными от воды руками хватает за край раковины и смотрит на свое отражение, желая закрыть глаза и отвернуться. Не один он заметил сходства его лица с лошадиной мордой. До боли закусанная нижняя губа и мертвая хватка побелевших пальцев на раковине – Хосок безумно боялся этого, именно это он пытался спрятать в самый дальний угол своего разума. Его несовершенство заметны всем и от осознания этого факта хочется выть и совсем немного вскрыть вены. Он смотрит на свое отражение, по сотому кругу перечисляя изъяны, пытаясь заставить себя сдаться. И он действительно не видит причин, чтобы не делать этого. Потому что человек, смотрящий на него из зеркала, имеет слишком длинное лицо, обыкновенные карие глаза, чересчур длинный нос и боже, так не должно быть. Хосок ненавидит это, он ненавидит, ненавидит, ненавидит, как же сильно он себя ненавидит. Одной только мысли о каждом его недостатке достаточно, чтобы его начало тошнить. Хосока выворачивает лишь от воспоминания о собственном отражении и холодных руках, что царапают огрубевшей кожей его живот, пробравшись к нему под рубашку в университетском коридоре. Горячие слезы струятся по лицу, и он даже не пытается собрать себя воедино, разбившегося на осколки, которыми сейчас, кажется, усеян весь пол. Почему-то вспоминается Хансон, его запредельно нежные слова, теплые улыбки и извечно влюбленный взгляд. Хансон – все, что у него есть. Но это не успокаивает, а наоборот заставляет Хосока всхлипывать громче – сломлено, отчаянно – чертовски унизительно. Потому что Хансона на самом деле и нет, он его сам придумал. На подкашивающихся ногах, хватаясь за стены, он добирается до кухни, где прижавшись спиной к холодильнику, запивает парочку таблеток снотворного ромашковым чаем, заваренный вчера вечером. Эффект незамедлительный. Хосок кое-как доходит до спальни и забирается под одеяло, по-прежнему оставаясь в одежде. Уже все равно. Но под одеялом ,к сожалению, не легче. Он прижимает колени к груди и на грани сна тихо-тихо произносит. «Приходи, пожалуйста, без кошмаров»