I will find you

Мне каждый вечер зажигает свечи И образ твой окуривает дым… Но не хочу я знать, что время лечит – Оно не исцеляет, а калечит, Ведь все проходит вместе с ним.

В тишине комнаты можно прекрасно различить легкие хлопки ресниц и то, как редкие слезы скатываются вниз, ударяясь о пуховое одеяло. На кровати, прижавшись к стене сидит Хосок и безжизненным взглядом смотрит в стену напротив, держась руками за живот. Голова кружится из-за долгого отсутствия сна, а тошнота подкатывает к горлу, как после круга на Американских горках, которые Хосок ненавидит. Заснуть не получается. Это медленно губит и добивает, но сил на сопротивление и восстановление просто не осталось. Он думает, что его физическое и моральное состояние уравновешены на самой нижней отметке – кошмарно. Кошмарно. Только это слово подходит для описания его состояния. Хоби не обращает внимания на вопли соседей сверху, на звук разбивающейся посуды, доносящийся оттуда же. Игнорирует в точности также, как когда-то они игнорировали его крики и мольбы о помощи. Неожиданно резкие выдох разрывает застоявшуюся тишину. Хоби закрывает глаза и медленно, чтобы не стало хуже, упирается затылком в стену. Некогда смуглая кожа приобрела болезненно-желтый оттенок, под глазами залегли темные круги – следствие отсутствия нормального сна, а на тощих бёдрах и боках синяки от падений на пол от переутомления и истощения, потому что ноги уже не слушаются. Впалые щеки, растрепанные, спутанные волосы, трясущиеся пальцы заставляют отвращено морщиться и еще глубже погрязнуть в ненависти к себе. Хосок еще никогда не ощущал себя настолько никчемным. Кошмары. Кошмары влезают в сознание словно пауки с мерзкими длинными лапами, вьют гнезда и не боятся даже огня. Впрочем, Хосок уже дотлевает. Внутри все болезненно сжимается – то ли от боли, то ли от голода – и Хосок утыкается лбом в свои острые колени. Он почти уничтожен. В голове резко – пустота, нет даже пульсирующей боли в висках и над переносицей. Перед ним до боли в сердце знакомое лицо. Каштановые волосы, высокий лоб с фиолетовой лентой, широкий нос и мягкие даже на вид губы, в медовых глазах его собственное размытое отражение, а за ним безумные тени. Хансон подносит холодную ладонь к его лицу и кончиками пальцев поглаживает влажные от пота и слез, но все такие же мягкие щеки. Только сейчас Хосок замечает, что голова Хансона покоится у него на коленях. Он наклоняется, чтобы оставить на дрожащих губах самый трепетный и осторожный поцелуй, на деле – трепещущее касание. — Хен, найди меня, хен, — и слезы градом из глаз напротив, хрусталем на собственных ресницах. Взгляд скользит ниже, зарываясь в складках пыльной ткани на шее. И завидев красное расползающееся пятно на некогда белой рубашке, застывает. У Хансона под грудью катана, по самую рукоять. — Где бы ты ни был, я буду рядом всегда, — последнее обещание на остывающих губах, последний поцелуй и последний влюбленный взгляд проникают глубоко в сердце, наполняя артерии, распространяясь по легким вместо кислорода. Последний вздох и родное тело обмякает в его руках. На выдохе исчезает все: теплое сплетение пальцев, разговоры ни о чем в ночной тишине розового сада, влажные поцелуи по утрам скользящие по шее, мимолетные взгляды понятные лишь двоим, ночи посвященные тайнам сладкой кожи, украденные касания на людях и тихое безмолвие в учащенном дыхании. Хосок прощается, оставляя тайное «люблю» в виде поцелуя за ушком и прижимает бездыханное тело к груди, утыкается носом в макушку, вдыхая запах цветущей розы и свой собственный выжженный в Хансоне навечно. Обхватывает покрепче родные плечи, касается скулы губами и тихо-тихо шепчет: - Поспи чуть-чуть, а когда проснешься все будет хорошо… Хосок действительно плачет, льнёт ближе и горячо дышит ему в шею, пробираясь под воротник, замечает на ней свежие укусы, ведет по ним кончиком носа, но некогда горячая кожа слишком быстро остывает. Теперь Хосок знает. Хансон – самое ценное. Воспоминание рассеивается, Хансон обращается пеплом, жаль слезы так и не высыхают, прописывая дорожки к подбородку. И на издыхании талого поцелуя, Хосок валится набок, не прикрыв красные от соли глаза, потому что там, на обратной стороне испещренных фиолетовыми венками век, окровавленный Хансон на его коленях. Ночная прохлада пробирается через открытую балконную дверь, холодя худые щиколотки, не прикрытые одеждой. Хосок думает броситься вниз и с сожалением понимает: балкон застеклен. Воспоминания никогда не приносили ему радости. Хосок придвигает колени к груди, обхватывая их руками, и жмурится, потому что слезы начали доставлять и физическую боль. Кажется, его снова ведет. Хоби вяло поднимается с кровати, будто к ней примагниченный. И схватив с тумбочки стеклянный флакончик, в котором с десяток круглых таблеток цвета выгоревшей травы. Лекарство или отрава, выписанная по рецепту? Хосок сам не знает. Но закидывает в рот три штуки разом, на две больше положенного, опускает ступни на ледяной пол. Ветер с балкона обдает открытые участки тела противным холодом, заставляя кратко зашипеть и съежиться. Одевается не включая свет, невпопад вытащив одежду из шкафа, где как и в его голове полнейший хаос. Рукава у футболки серой, в тон неба за окном, длинные, все шрамы закрывают. Но Хосок по привычке натягивает кофту темно-синюю и длинную. Пуговицы застегнуть тянется, но пальцы дрожат. До смерти обессилен. Хосок тихо закрывает за собой дверь, сдерживая порыв протяжно разрыдаться. Сейчас то самое время, когда на улицах абсолютно пусто, поэтому Хосок идет тихо ни на кого не натыкаясь. Его слегка пошатывает, выпитое раннее успокоительное слишком быстро действует, отравляя изнутри. Он знает, что выпил больше нужного, и откровенно надеется сдохнуть, где-нибудь подальше от дома, чтобы родители не нашли. Пульсирующая боль вновь бьет по вискам электрическим током, вынуждая замереть на месте. - Я устал ждать, мне очень плохо, - шепотом в пустоту, обращаясь конкретно. Попытка сделать шаг и Хосок валится на асфальт. Последнее, что чувствуется – животный голод до спазмов в желудке и режущая боль в опустевших глазах. И в полузабытье слышен шум воды под мостом и лязг стальных креплений на ветру. Он устал чувствовать себя сломанным и ненужным. И то как сейчас словно фонари на рассвете затухают чувства его вполне устраивает. Дальше пустота за закрытыми глазами.