I will find you

Мне бы губы твои целовать, Но душа порешила иначе, И приходится молча страдать, И душа разрывается в плаче. Хосок уже с полчаса рассматривает в зеркало свое полностью обнаженное тело. Изъяны на лицо и на лице. Кости болезненно выпирают, но на испещренных шрамами бедрах лишнее, делает их какими-то женственными. На носу красуется белый пластырь, закрывающий широкую царапину – последствие подножки в коридоре. Случается подобное слишком часто. Некогда смуглая, будто поцелованная солнцем кожа, побледнела, а под глазами залегли тени. Наспех натянув вчерашнюю серую футболку и первые попавшиеся штаны, лишь бы больше не видеть свое тело, Хосок морщится, потому что задевает тканью покалеченный нос. Он привык прятаться ото всех, от себя в первую очередь. Острые плечи и точечную талию под мешковатыми свитерами и кофтами, а изящные тонкие запястья с сиреневыми отметинами чужих пальцев – длинными рукавами, худые ноги с цветущими на них синяками – широкими джинсами. Прятаться лучше. Даже Хансон не видел его шрамов, по крайней мере тех, что на теле. Хосок боится, что Хансон узнает или еще хуже увидит, особенно те, что на пояснице. А потом съезжает на пол, чувствуя как по щекам текут слезы. Сидеть на холодном кафельном полу мерзко, смотреть на собственное никчемное отражение мерзко, чувствовать как с волос капает холодная вода на плечи мерзко, бояться, что Хансон никогда не придет мерзко. Все его существование можно обозначить одним словом. Мерзко. У него внутри не радуга и парящие ласточки, даже не кровь и плоть, а перегрызенные кости и растоптанное сердце. Хосок больше не хочет страдать, но отчего-то снова вспоминает призрачно близкий образ Хансона и морщится, как от удара под ребра - больно невыносимо. Он так внезапно появился в его жизни, во сне с первым снегом, так быстро въелся в сознание, что Хосок даже не успел понять, когда имя Хансона перестало быть просто именем, а его нечастые визиты превратились в своего рода панацею, от которой он, очевидно, был зависим. Неделя без него - неделя ломки и перегрызенных ногтей. Хансон стал реже появляться в настоящем, питая израненное сознание кровавыми воспоминаниями и низким хриплым голосом в мыслях. Хосок с негромким стоном на дрожащих ногах поднялся с пола; смотреть в зеркало - что-то из ряда вон выходящее. Ему и без того было предельно ясно, что в отражении, кроме нездорово-истощенного тела и глубоких мешков под глазами, ничего нет, и он не видел смысла убеждаться в этом лишний раз. В глазах внезапно рябит, Хосок дрожит всем телом и прикрывает глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Оперившись руками в зеркало, он ищет причину такого состояния, перечисляя свой ужасный режим дня и полное отсутствие пищи. Неудивительно. Руки соскальзывают вниз и ударяются об раковину, несильно, но ощутимо. И этим движением он сшибает все, что там стоит в беспорядке. Сотни таблеток – его единственная пища. Все рушится на пол. Стекло крепкое не бьется, освобождается от содержимого. Полосатые капсулы градом на пол, мелкими бусинками в кафельных разломах и под раковиной. Снотворное, успокоительное, антидепрессанты и болеутоляющее – все в кучу, пружинит от полы, эхом в ушах. Кто теперь разберёт что куда. Собственная никчемность отправляет и на вкус она горько-соленая, как те голубые таблетки около ванны, кажется, снотворное. Согнувшись пополам над раковиной, стараясь удержать ровное дыхание и не дать вылиться слезам, Хосок упирается лбом в сгибы локтей прикрывая глаза. Вчера он купил плюшевого котика, не смог устоять, он до боли напоминал ему Хансона: взгляд такой же виноватый. Они стояли по разные стороны витрины, оба надеялись, что кто-нибудь их заберет. Ночью он уснул обнимая игрушку, представляя вместо нее, кого-то более живого. Плюшевого котика хватило, чтобы этой ночью спастись от кошмаров. Но надолго ли? - Здравствуй, моя прекрасный принц, - эхом раздается по комнате. В надежде увидеть его, Хосок вскидывает голову. Перед ним в зеркале, словно в телевизоре, Хансон. Тот самый с длинными волосами и фиолетовой лентой. Хансон из его снов. Он улыбается солнечно, но не ему настоящему, тому из прошлого. И Хосок тому себе немного даже завидует. Там у него есть Хансон, здесь – нет. А Хансон так близко, руку протяни. Но ничего. Только холодная поверхность зеркала, обычно показывающая ничтожество, если в него заглянуть. А сейчас там Хансон: живой, теплый и счастливый. Хосок думает, что у него такого Хансона никогда не будет. Даже не мечтай. Протянув руку вперед, Хоби касается гладкой поверхности. Пальцем очерчивает брови, глаза, губы, идеальную линию челюсти. Хансон красивый до невозможности, сияет, как солнце и хранит секреты звезд в своих янтарных глазах. И он все так же улыбается тому Хосоку из прошлого, переплетает с ним пальцы и … И все. Все развеивается. Остается лишь Хосок и эта холодная ванная, больше напоминающая аптеку. А в зеркале не прекрасный Хансон, а ничтожный он сам. Измученный и разбитый. Когда-то его называли «солнышком» за лучистую улыбку и безграничную любовь ко всему существующему. Сейчас же у него в глазах слезы и ненависть к самому себе. Хосок мечтал о чем-то несбыточном и совершенно нелепом, а получил лишь шрамы на теле и убитую нервную систему. Босые ноги начинают неметь от холода, а все тело дрожит, Хосок обнимает себя руками и единственное о чем он сейчас может думать – как не задохнуться, потому всхлипы собираются в горле, закрывая ход кислороду. Там за дверью его ждут плюшевый котик на подушках и давно заваренный чай с ромашкой, потому что успокоение не помешает. Но выходить почему-то не хочется: самоуничтожение вошло в привычку, неотъемлемый каждодневный ритуал. Остается только упереться в стену спиной в стену и сползти на пол, обнять коленки и плакать. Сил не осталось.