I will find you

Перебирать бы пальцами твои волосы, Рано утром, где-то перед завтраком. Мне так нужны ночи с твоим голосом, И духи с твоим запахом.

Сидеть на высоком парапете и болтать ногами, прямо как в детстве, приятно. Бросать мелкие камушки, собранные по набережной, тоже приятно. Но еще приятней, если рядом сидит Хансон. Тот всматривается в воду, считая легкие волны от утонувших камешков, чуть приоткрывая губы. Редкие прохожие оборачиваются, но Хоби все равно, он привык быть «белой вороной». Сейчас его волнует только Хансон, поглощенный изучением водной глади и расплывающихся по ней кругов. — Как ты думаешь, скоро ли они достигнут дна? — Не знаю, я сделал это очень быстро, — улыбается Хосок и зашвыривает горсточку как можно дальше. Глотнув прохладного ночного воздуха, Хоби запускает холодные ладони в карманы, зарывшись носом в ворот свитера. У него под глазами темные тени: кошмары повторялись ночь за ночью, он ломался и рассыпался на крохи, не ощущая больше почвы под ногами, опоры. Уставший и не выспавшийся, он казался таким разбитым и хрупким, что Хансон не смог сдержать мимолетный порыв: провел рукой по каштановым волосам. — Прости меня, — Хансон выглядит жалко, с широкими опущенными плечами и взглядом виноватым до ужаса, — за кошмары. — Самые страшные кошмары были до тебя, — Хосок неуклюже перекидывает ноги через перила и спрыгивает на асфальт, вжимаясь в теплую кофту. Хансон встает рядом с ним и Хоби кажется, что он чувствует его запах – вишня и розы. Такое иногда случатся, особенно в тяжелые моменты, когда их связь становится единой. — Мне кажется, что я живу с тобой в одном времени, — Хансон тихо выдыхает, перебирая пальцами манжеты рубашки, — но я ничего не помню. Ощущение, что я видел это все раньше. Хансон всматривается в темную воду, надеясь разглядеть там что-то особенное, знакомое, но ничего не выходит. Это словно дежавю, кажется, что он был здесь, но не помнит абсолютно ничего. — Может я сейчас сплю, а проснувшись не помню тебя, — он замирает мраморным изваянием и Хосок готов раствориться от нежности к нему, но себя потерять боится. — Ты никогда не думал, что возможно воображаемый я, а не ты? — тихо спрашивает Чон, переводя взгляд на носки своих кед. — Никогда. И Хосоку отчего-то снова хочется его обнять и ударить себя одновременно. Хансон в него верит, а Чон в него – нет. — Я, сожалею, что не могу тебя спасти, — Хансон резко прерывает новый поток самоуничтожения старшего и оборачивается на него. — Мне не нужно, чтобы ты спасал меня. Стой рядом со мной, когда я спасу себя сам. Дай мне свою руку. — Не надо. Но старший протягивает свою ладонь вперед, вынуждая Хансона вложить в нее свою. В этот момент Хосок думает, что ничего гармоничней их сплетенных рук в жизни не видел и как-то теплее от этого становится сразу. — Могу ли я кое что у тебя попросить? — нерешительно спрашивает Хансон. И заметив уверенный кивок, продолжает, — если я вдруг неожиданно исчезну - собери всю любовь и перенеси её на что-нибудь другое. Позаботься о себе и забудь меня. — Тебя не забуду, но о себе позабочусь. — Хорошо. — Ты знаешь, по ночам я всегда представляю, как ты лежишь ᴘядом со мной, обнимаешь, и прижимаешься всем телом ко мне, это помогает уснуть. На этом Хансон не выдерживает, срывается с места и обхватывает острые плечи руками. Он понимает, что делает только хуже, ведь тот его не чувствует, но побороть себя не в силах. Для Хосока она как ощутимый воздух, стена, но он все равно запускает свои пальцы в потускневшие темные волосы и шепчет не умолкая «прости» ему на ухо. Старший не обижается, а только укладывает свои замерзшие ладони к нему на спину и тихо поглаживает, стремясь почувствовать кожей хоть что-то кроме пустого препятствия, льдом сковывающего его мысли. Хансон жалеет его, стоя на холодной мостовой, но кто бы пожалел его самого. Это и вынуждает Чона положить свои ладони на широкую спину и гладить как котенка с плюшевой шёрсткой, вопреки собственной боли. Иногда Хосок становился похожим на себя прежнего. Снова становился восьмым чудом света – слишком хрупким, ценным, необходимым. Мальчик с бенгальскими огнями в глазах и цветочной пыльцой на кончиках пальцев, был чьей-то причиной протянуть до вечера и желанием просыпаться по утрам. Грустный и напуганный мальчишка с ворохом личных проблем и успокоительными в ванной, обращался солнцем, но не обжигал, а грел. Гладил бездомных собачек на улице, улыбался угрюмым людям и дарил конфетки маленьким девочкам. Он снова становился собой. — Мне так жаль, — вкрадчиво куда-то в шею. — Ты можешь говорить со мной… — Из множества слов не сложить прикосновения. — Оно и не нужно. — Пора домой, мой хороший, ты уже замерз. Хансон отрывается нехотя, но все же пересиливает себя, он в отличие от Чона, чувствовал холод чужих ладоней даже через одежду. — Нет, все нормально, мне совсем не холодно, — Хосок выпрямляет продрогшие плечи, но ветер предательски забирается под воротник, заставляя поежиться от холода и выдать себя. — Пойдем домой, я сделаю тебе чай. — С шалфеем и мятой? — Чон мог почувствовать, как от смущения краснеют и поджимаются его ушки. — С шалфеем и мятой, — кивает Хансон и встает рядом, позволяя старшему вести себя домой.