8
27 декабря 2017 г., 00:00
Вот увидишь, задует южный и переменный, Все изменится; будто выйдя из долгой комы, Между нами раскинет город стальные вены, И все чаще в словах моих будет запах дома.
— Эй, кисонька… Громкий смех заполняет коридор как вода и Хосок чувствует, что вот-вот захлебнется. «Ненужный», «страшный», «нелюдимый», «лошадь», «подстилка», «урод», «чучело» срывали с Хоби ветхую защиту, заставляя сильнее оттягивать рукава кофты и ускорять шаг, силясь оказаться подальше от всяких пираний. Противные выкрики лезвиями впиваются в исхудавшие запястья, петлей затягиваются на тоненькой шее, резким ударом выбивают воздух из легких, размазываю по полу кровавыми ошметками. Шлепок ладонью приходится ровно по ягодице, лишь ребром ладони задевая бедро. От неожиданности Хосок подскакивает, чем еще сильнее забавляет публику, и испуганно пятится назад, схватившись за широкие лямки рюкзака длинными пальцами. После к нему никто не пристает. Грядет буря, как думает Хосок, когда в конце учебного дня мышью выбирается из здания, предвкушая что-то ужасное. Но снова ничего, будто все вмиг о нем забыли, если это было действительно так, Хосок был бы счастлив. Закинув в рюкзак пачку цветочного чая, он выходит из магазина, впервые замечая над дверью колокольчик в виде бирюзовых стеклянных дельфинчиков. Прикасается к самому нижнему кончиком указательного пальца и улыбается уголками искусанных губ. Почему-то дельфинчики на ниточках оказались как нельзя, кстати, в данный момент. Он не мог понять, почему эта безделушка несет в себе столько тепла и уюта. Еще два поворота и он будет дома, вешать над кухонным столом бирюзовых дельфинчиков, которых продавщица в магазине отдала ему, практически забесплатно. Еще два поворота, но его внезапно припечатывает к стене. — Прости, что так долго, — горячим дыханием в шею, — кисонька. Страшно да дрожи. Лямки рюкзака скользят вниз и он – его главный кошмар – отбрасывает сумку на землю, теперь вплотную прижимается грудью к острым лопаткам Хосока, прижатого к холодной стене какого-то дома в переулке, где никто только и не ходит. Никто не поможет. — Что же ты молчишь? — голос сочится лютой и беспричинной ненавистью, — не рад меня видеть? — грубые руки пробираются к пряжке ремня и сжимают, прижимая дрожащее тело к себе еще больше. Однажды он получит то, что желает. Эта мысль пугает Хосока. Травит мозг, заползает в далекие закоулки сознания и сворачивается змейкой. Ядовитой. Время от времени тонкие белые клыки вонзаются в плоть, посылая импульсы по всему телу, пробуждая страх и панику в груди. И Хосок снова приходит к неизменной истине. Однажды он получит то, что желает. Возьмет его силой, наплевав на сопротивления, слезы и крики. Хосок знает как это бывает, его первая любовь поступал только так, причем постоянно. Ему снова будет невыносимо больно, противно и мерзко, он будет винить в этом только себя, а по ночам сжиматься в уголочке на кухне. Грубые руки, разрывающая боль, сорванный голос, полная опустошенность в итоге – все может повториться, если Хосок ничего не предпримет. У него не получается, а на помощь никто не придет. Остается глотать слезы и ждать самого худшего. По коже вновь прожали липкие пальцы страха, заставляя сердце сжаться в комочек, а его самого начать брыкаться с новой силой. Грубые руки заползли под джинсы, слегка надавливая на бедренные косточки. Ощущая, как шумит кровь в ушах, Хосок дергается все агрессивней и, наконец, скидывает с себя мерзкие руки. Но его вмиг разворачивают к стене спиной, вынуждая задрать голову, чтобы смотреть противнику в лицо. На тонких губах играет донельзя гадкая усмешка. Он все так же прижимает его к стене. Мышцы на руках напряглись. И чужое лицо слишком близко. Мужчина наслаждается оцепенением, оторопением, мелькнувшим страхом в карих глазах, в которых он видит свое отражение. — Поцелуй меня, — вдруг произносит мужчина. Хватка на ребрах становится сильнее, еще немного и он вдавит дрожащее тело в кирпичную стену. Хосок нервно сглатывает, но молчит. — Поцелуй меня, — сквозь зубы цедит мужчина, недовольный бездействием в ответ, — чего тебе стоит, подстилка? Издевается. Хосок сильнее вжимается в стену, сквозь слои одежды ощущая холодный камень. Боится. Он ненавидит его по какой-то неведомой причине. Поставил себе цель – сломать, растоптать, унизить, во что бы то ни стало. Сейчас просто измывается, подпитываясь страхом, скопившемся в слезах, которые вот-вот польются из покрасневших глаз. Он – чертов садист. Секунда и Хоби вскрикивает, когда чужие зубы вонзаются в нежную кожу на шее, закусывая почти до крови. — Я еще не закончил, — прямо в губы, — ну что ты, не хочешь, чтобы я уходил? — пальцами с щек стирает слезы, а потом горло сжимает, нарочно надавливая на налитый кровью укус, — увидимся, кисонька. Темная фигура исчезает за поворотом, и лишь тогда Хосок может спокойно выдохнуть, прижимая к шее холодную ладонь, чтобы как-то облегчить боль, подбирает с земли рюкзак и идет домой. Но уже не вешать дельфинчиков на кухне, а прямиком в постель, прочь от жестокости и солнечного света.***
Хосок вздрагивает как от удара током, ощущая чужое присутствие в комнате. В уголке светится только ночник в виде Муми-тролля, он будто смотрит на него большими круглыми глазами, осуждая за лампочку в округлом брюшке. Странно. Но Хосок никак не может вспомнить, где он его взял, казалось, что он был в этой квартире с самого начала. Месяца сменяли друг друга, а Муми-тролль все стоял в углу его спальни, автоматически включаясь с наступлением ночи. И сквозь лучи белого света, можно было разглядеть ссутулившуюся фигурку человека. Он сидел на краю кровати, согнув одну ногу в колене, и скорее всего уже давно рассматривал спящего Хосока. — Прости, я не хотел тебя будить, — его голос звучит тихо, будто эхом из соседней комнаты. Поднявшись на локтях, Хосок опускает одеяло чуть ниже, замечая, что он надел перед сном пижаму, только вот ничего не помнит. Забыл. Так же как и Хансона. А тот подвигается чуть ближе и ладонью щеки касается, мягко проводит по гладкой шелковой коже и улыбается как-то виновато за то, что не смог сдержать порыв нежности, поступил эгоистично. — Ничего не чувствую, — выдыхает Хосок и задерживает чужую руку у лица, не дает отстраниться. Всеми силами пытается ощутить карамельную кожу, узнать какая она на ощупь: холодная или теплая, мягкая или грубая. Но только пустота, бестелесное препятствие, сжатый в комочек воздух – и больше ничего. Мнимая близость. — Я хотел дождаться рассвета, когда солнце поцелует тебя в твои полузакрытые веки, — Хансон снова улыбается, только в этот раз как-то застенчиво, стыдясь собственной нежности, — ты ведь такая прелесть. Смущенно сморщив носик, Хоби улыбается, позволяя проявиться очаровательным ямочкам на щеках: никто не говорил ему комплиментов. Хансон тихо хихикает, а Хосок не нарочно засматривается и глаз отвести не может. У Хансона какая-то картинная внешность, его изысканные черты, будто прорисованные тщательно продуманными, любовно выведенными мазками. Оттенок радужки глаз и тон кожи невозможно описать известной палитрой – только тщательно подобранными сравнениями – гречишный мед и песочное золото. Хансон красивый, обаятельный, у него есть все, чего Хосоку так недостает. Красивая улыбка, а не лошадиная; янтарные глаза светятся не хуже солнца; песочная кожа всего на долю темнее его собственной, но выглядит стократ идеальней. Внешность у него яркая, хоть вены вскрывай, и Хоби уже подумывал об этом. Хосок думает, что никогда не будет достаточно хорош; никогда не будет таким же, как Хансон – идеальным. За спиной Хансона большое окно, а за серым тюлем проглядывает грязно-голубое предрассветное небо, но это совсем не портит красоты парня. Он до невозможного красив. Обойдя кровать, Хансон присаживается у Хоби за спиной, шепотом запрещая ему оборачиваться, а потом так же тихо обещает не причинять ему боли. Он убирает одеяло ниже, открывая вид на руки и грудь парня, скрытые синей пижамой. Аккуратно, будто Хосок может сломаться, Хасон проводит тыльной стороной ладони по щеке парня, который едва заметно вздрагивает от неожиданности и совсем немного от разочарования. — Ты ведь знаешь, что я не чувствую твоих прикосновений? – хриплым от долгого молчания голосом спрашивает Хоби. В ответ Хансон лишь хмыкает и наклоняется над ним, но в глаза как обычно не смотрит. Когда он заносит руки над его телом, парень испуганно жмурится, предвкушая появление новых отметин и синяков. Но аккуратные скользят по рубашке, одну за одной расстегивая пуговицы. — А теперь? Хоби буквально подбрасывает на кровати, когда он ощущает теплое дыхание на своей обнаженной груди. Он впервые чувствует его прикосновения, впервые чувствует нежность своей кожей. — Тише, тише, тише, — бессвязно шепчет Хансон, пока проходится губами по мягкой, покрывшейся мурашками, коже живота. Хансон наклоняется и мягкой челкой щекочет впалый живот, проходится носом по выпирающим ребрам и шумно вдыхает в себя запах Хоби. — Ты пахнешь как любовь, — тихо шепчет и снова целует. — Я чувствую твое дыхание — теплое. Ты не можешь быть выдумкой, — говорит Хосок и затуманенный взгляд на каштановую макушку опускает, будто выискивая новые факты к объяснению существования Хансона. — Конечно, я не выдумка, я есть, — и снова тепло в районе ребер, — просто не всегда с тобой, — Хансон голову поднимает и влюбленно смотрит, — подожди чуть-чуть. Его руки скользят по бокам поглаживая, и Хоби жалеет, что не может чувствовать его прикосновения в полную силу. Внезапно одна ладонь соскальзывает вниз к пояснице, а у Хосока все внутри обрывается – это конец. Потому что Хансон заметил неровность кожи и сейчас задирает край пижамной рубашки, чтобы получше рассмотреть его пожизненное и не по праву заслуженное клеймо. Странно, но легкие касания к шрамам чувствуются, только от этого намного хуже; Хансон обводит каждую букву кончиком указательного пальца, а у Хоби в уголках глаз собираются. Хосок понимает, что если Хансон действительно настоящий, то должен проникнуть к нему отвращением, испугаться и уйти, только заметив обезображенную кожу. Но вместо всепоглощающей тишины, он слышит взволнованный голос. — Кто посмел сделать это с тобой? Он не ждет ответа, а лишь припадает к испорченной коже губами, выцеловывает каждый миллиметр, надеясь, что нежность сможет излечить шрамы нанесенные грубостью. Хосок чувствует, как горячие слезы катятся по щекам, скорее от облегчения. Длинные пальцы пробегаются по худым бедрам: Хоби чувствует, как скользит мягкий хлопок по коже. Хансон медленно опускается на колени перед кроватью, все так же, не позволяя ему перевернуться на спину. До боли в пальцах Хосок сжимает уголок наволочки, чтобы не разрыдаться от теплой нежности, легких касаний и ласковых поцелуев на изуродованной пояснице. Мимолетные взмахи длинных ресниц четко ощущаются на боках, пока тонкие нити сладких поцелуев тянутся вниз к мягким простыням. Хоби реагирует на все как-то по-девичьи сжавшись, не в силах сдерживать шершавые вздохи с губ. Хансон в последний раз проводит носом по позвоночнику, устало прикрыв глаза, и переворачивает разнеженное тело на спину одним взмахом широкой ладони. Полумрак поглощает все стены и углы, но влажные дорожки на мягких щеках и крохотные бусинки слез на подрагивающих ресницах были весьма различимы. Жидкая боль, сочащаяся из ран Хосока. Он переваливается через парня, оказываясь на другой стороне кровати, когда слышит тихую просьбу: — Поцелуй меня. — Но ты ведь почти ничего не почувствуешь. — Твои поцелуи дают мне надежду быть спасенным. Хансон приподнимается на локтях и в глаза, окутанные туманной дымкой, заглядывает, смакую каждую секунду. Тяжелый воздух стопорится у него в горле, когда Хосок шумно вдохнув, приоткрывает губы. Хансон целует непростительно медленно и тягуче нежно, а Хосок поверить не может, что все это ему не снится. Или снится. В этот миг тонкое стекло между двумя реальностями трескается, потому Хосок ощущает Хансона целиком и полностью. Длинные пальцы сжимает бока и талию, невозможно горячие ладони на собственной коже, ласковые поцелуи в уголки губ и вздымающаяся грудь над своим телом. Хосок не выдерживает и обвивает трясущимися от переизбытка эмоций руками широкую спину, ладонями пробирается под белую сорочку, ощущая перекатывающиеся мышцы под кожей. Хансон углубляет поцелуй, от которого внутри все скручивается и руками скользит ниже, к худым бедрам. Он рывком закидывает их к себе на талию, когда замечает, как Хосок подается навстречу, подставляется, закидывая голову назад открывая ему пространство для творчества. Расстегнутая пижамная рубашка соскальзывает с плеча, оголяя неровность кожи. Больше не страшно. Больше не стыдно. Потому что Хансон оставляет на каждой белесой полоске поцелуи-бабочки, скользя губами по предплечью. От интимности этого жеста голову кружит. Хосок закрывает глаза и расслабляется, откидываясь на подушки, когда Хансон отрывается от его губ и укладывается рядом. Последнее, что он помнит, перед тем как заснуть, приласканным вдоволь – это до безумия влюбленный взгляд напротив и комната в предрассветной дымке с перламутровым отливом. А утром Хосок замечает бирюзовых дельфинчиков висящих над столом и сильнее заматывается в вишневое покрывало, пока чайную розу заваривает. И пока чай медленно остывает, разнося по потолку запах цветов, переспевшей вишни и кардамона. Хосок рассматривает фигурки на ниточки, особое внимание уделяя самому нижнему, хвостик ему подушечками пальцев поглаживает и улыбается тихо-тихо. Ведь Хансон где-то рядом.
