Mein Engel des Todes.

Той ночью, в ранний час рассвета, Спала земля в колосьях и цветах, И столько было света, Столько цвета, Что снились разве только в детских снах. Той ночью птицы еле начинали Сквозь дрёму трогать флейты и смычки, Не ведая, что клювы хищной стаи Идут, уже совсем недалеки.

Две недели — не совсем таки и маленький срок. Две недели Вика не выходила на улицу, лишь держала брошь, которую ей год назад подарил Богдан. Семейная ценность, реликвия. Золотая птица с красивыми крыльями, запечатлённая в полёте. Наверняка на встречу свободе. И она стремилась к своему дарителю в небеса. Вика хотела держать частичку умершего молодого человека рядом, ближе к сердцу. Так было легче. И Богдан будто оказывался рядом Войцеховская вовсе перестала есть, закрывалась в своей комнате, садясь на широкий подоконник и выглядывая в окно. Ей нравилось всматриваться в пейзаж, открывающийся за границами комнаты. Вика встречала рассветы, встречала закаты, а тишина окутывала её в цепкий кокон. День сменялся днём, ночь сменялась ночью, но легче от потери не становилось. Не было слёз, не было страданий. Она выплакала всё в первый день его смерти. А сердце её билось тише, чем обычно, намного медленнее. Девушка чувствала острую необходимость в объятиях Богдана, в том, чтобы вновь встретить его на своём пороге. Ей нужен был глоток свежего воздуха для того, чтобы жить дальше. Отец вдохновился новой и очень опасной идеей, которую Виктория всячески отклоняла и не приветствовала. Она не выдержит ещё одной смерти. Стефания Лукьяновна яро защищала сына, вкладывая в этот безумный проект все силы и время. Вновь повторяя ту же ошибки, что и была с Богданом. Войцеховский помогал детям-сиротам, которые очутились на улице. Они бегали в каких-то лохмотьях, абсолютно босые, в несусветную для последней недели жару. Отец носил им еду, одежду. К слову, среди детишек были и евреи, что и без того накаляло обстановку. Мать и сын действовали вне закона, почти не скрывались. Но, помимо скорби, Вику постоянно сопровождал страх. Отец зажёгся этой идеей, продумывая разнообразные планы спасения крошек, которые толком и не успели пожить и получить человеческое детство с игрушками и беззаботными временами. Стефания Лукьяновна шила им нижнее бельё, засиживаясь на кухне допоздна, что никогда не обходилось без внимания девушки. Она работала, работала не покладая рук, не жаловалась и ушла в себя. Смерть Богдана подкосила всех, даже Стефанию Лукьяновна, которая была для каждого примером несгибаемости духа. А сегодня отец предложил своей дочери посмотреть на то место, где страдают малыши, тем самым заставляя её выйти за порог собственной комнаты. Со смерти Богдана для Вики улица стала самым опасным местом, где она больше не чувствовала себя спокойной. Она долго думала над тем, чтобы отклонить предложение, но что-то внутри заставило её отпустить все сомнения и действовать. Действовать ради Богдана. Отец шёл немного впереди, ссутулясь, руки в карманах залатанных брюк. Холодный июльский ветерок мягко обдувал кожу черноволосой. Вика тихо, немного с опаской, вечно оглядываясь по сторонам, шла за Матиушем. Им лишние разговоры, а тем более проблемы, не нужны. Ранее родные улицы её города стали чужими, опасными и холодными. На часах при выходе было 20:30, стрелки неумолимо двигались вперёд. Почти полтора часа до начала комендантского часа. Людей на улице не было, все желали оставаться дома, чтобы лишний раз не провоцировать тех, кто тут господствует. Тайные лазейки улиц, которые коренные жители знали как свои пять пальцев, стали огромным подарком для отца и дочери. Они прекрасно осознавали всю опасность, были в курсе, куда завернуть и как остаться незамеченными.

***

Худые, словно соломинки дети, улыбались при виде Матиуша. В маленьком подвальчике ютилось около 12 человек, высоких и низеньких. Светленьких, тёмненьких. Девочек и мальчиков. В их глазах плескалась радость при виде мужчины. Маленькие дети накинулись на мешочек, который стоял рядом с ногами Войцеховского. Ручки с разным цветом кожи и длинной потянулись за хлебом, а две девочки постарше разбирали остальные кульки, которые приносили другие неравнодушные люди. Об этом подполье знали только несколько человек. — Привет, я Виктория. — Она улыбается, помогая тем двум разбирать вещи. А вот и то, что шила Стефания Лукьяновна, её любимая бабушка, которая твердила о том, что национальность человека не имеет никакого значения, и мы должны помогать друг другу. У всех война, и она не может быть равнодушной в этот трудный момент. Тем более к сиротам, которые остались без покровительства и опеки. Одна из них неуверенно подняла глаза, продолжая доставать одежду. На её молоденьком лице было серьезное выражение: губы поджаты, немного насупленные брови. Взор устремился в сторону черноволосой. Незнакомка была сутулой, худой, а её руки более напоминали мужские. Сразу было видно, что незнакомка не боится работы и с тяжёлым трудом знакома лично. — Меня зовут Тома. Что-то это даст? — у девчушки с тёмно-шоколадными волосами был немного грубоватый голос. Да и держалась она отстранённо, полностью готовая к защите. — Том, чего ты? Она не чужая. Это же дочка дяди Матиуша, — другая была намного ниже, но точно такой же худой. Русые волосы были собраны в тугую косичку. Кожа, такая же смуглая как и у Боди. Казалось, что эта девчушка была молодым человеком Войцеховской, только вот в женском обличии. Вика поняла, что понемногу начинает сходить с ума. Виктория выдыхает. Хочется плакать, но больше хочется обнять всех этих детей и зацеловать каждого. Как же хорошо, что ей уже давно больше шестнадцати, и её детство закончилось именно тогда, когда наступила война. — Ленка, молчи. Ты же знаешь, что может случиться, если начать доверять незнакомым, — как-то грозно ответила ей Тома. Опаска новой знакомой уже не казалось беспочвенной. Вика невольно улыбнулась, не отрывая взгляда от маленькой русоволосой девчушки, которая с неким разочарованием смотрела на ту, что стояла рядом. Как выяснилось, в отсутствие Матиуша девочки заправляли тут всем и контролировали такое огромное количество детей. — Тома старше тут нас всех. Она моя сестра, — последние слова прозвучали очень гордо. — Хватит говорить о том, что её не касается. Я не собираюсь никому доверять, кроме Матиуша, — отвечает старшая, отворачиваясь от малышки и Виктории. Тома дала понять, что разговор окончен. — Мне можно доверять, я его дочь и никому ничего не посмею рассказать. Сколько тебе лет, Тамара? Та лишь молчит, шумно выдыхая. — Ей 15. Скоро будет 16. В сентябре. А мне 11, — малышка улыбается, подходя ближе к Вике. Её глаза светятся радостью, ведь очень большой редкостью являлось то, что почти что одногодки появлялись в этом тёмном подвале, где не было веселье и спокойствия. Они жили в постоянном страхе за то, что их найдут. — Расскажи о себе, Вика. — Войцеховская продолжает всматриваться в малейшие детали на лице Лены. Улыбка с ямочками, точно такая же как и у Богдана, но в глазах нет той решительности и недоброго огня, появлявшегося в ненужные моменты. В её же была радость, но и в то же время смешанная с грустью. — Что же мне рассказать? — улыбка Вики приветливая, она дарит её в ответ на добрый жест Лены. — Я ничем особым не отличаюсь. — А ты когда-то любила? И да, она ждала этого вопроса, но не так быстро, как маленькая девчушка задала его. Эти слова стали солью на ещё не зажившей ране от смерти Богдана. Лена заметила, как Вика сменилась в лице, немного поникла, теперь уже резко расправляя вещи. — Прости, если я задела тебя. Я такая глупая, — девчонка отворачивается, закусывая губу. Правильно Тамара говорила, что её длинный язык до добра не доведёт. — Его звали Богданом. Он умер. — Голос Виктории дрогнул. Она обещала себе не плакать. Она обещала себе не казаться слабой при вспоминании Богдана. Она же обещала! — Прости, прости, — руки Лены нерешительно обняли её. Тепло, которое исходило от малышки успокаивало, а рука Виктории невольно лягла на её голову. — Ничего, милая. Всё же хорошо, — она старалась быть как можно убедительнее. Малышка была очень искренней в своих действиях. — Лена, отойди от неё. Ты мне нужна. Ты же сама знаешь о том как нужно вести себя с гостями. Ты разве не помнишь? — и вот опять голос Тамары, который нарушил их умиротворенную картину. Девочка лишь кивнула старшей сестре и скрылась в другом помещении. На маленьких часах посреди комнаты стрелки указывали 21:15. Помогая этим детишкам Вика даже не заметила того, как минуты настолько быстро пролетели, и нужно было отправляться домой. С отцом идти не хотелось, ведь было настолько стыдно за то, что она отрекалась от просьбы о помощи. Теперь Вика самостоятельно и весьма любезно делала всю работу. Её не воспитывали эгоисткой, но боязнь за смерть близких все равно была выше всех объяснений и формальностей. Черноволосая прекрасно знала дорогу назад, по все тем же закаулкам-переулкам. Тёмное звёздное небо над головой успокаивало, и Вика невольно посмотрела вверх в надежде на то, что она дойдет без происшествий. Тишина на улице заставила её напрячься и идти быстрее. Так подсказывала интуиция, внутреннее чутьё. Сначала ей показалось, что кто-то начал идти позади, и эти подозрения подтвердились. Обернувшись, Виктория увидела двоих взрослых и высоких мужчин. Явно немцы, всё в той же неизменной униформе с орлом на груди. Девушка не успела спрятаться, ведь их слова донеслись до ушей Войцеховской: — Warum spaziert denn ein Mädchen und noch so spät? — хриплый и пьяный голос одного из них звучал устрашающе. — От чего же девочка гуляет одна в такое позднее время? Молчит, сжимая руки в кулаки. Вика набралась смелости повернутся и ответить: — Atme der frischen Luft weil der Geruch von Deutschen schon herum ist, es ist unmöglich zu Leben. — Голос всё равно дрожал. Она боялась, боялась того неизведанного, что могло произойти. Кто знает, что у них на уме? — Дышу свежим воздухом, а то запах немцев уже вокруг, жить невозможно. — Du hast eine scharfe Zunge, mich erregt so. — Раздался сиплый голос второго солдата. — У тебя острый язычок, меня такое заводит. Эти пошлые слова из его поганого рта звучали так грубо и отвратительно, что девушка невольно скривилась. В мгновение Войцеховскую прижали к холодной стене, которую она отчётливо чувствовала спиной из-за лёгкого летнего платья. Всё произошло слишком быстро, и она не успела отреагировать на внезапное нападение. Куда бежать? Что делать? Сил на то, чтобы вырываться почти не было. Перед глазами их уже двое, а страх, страх, что накрывает с головой и даёт чёткую команду «Бежать!», пульсирует, но вот тело её не слушается. Сильная рука зажимает рот, и голова сильнее соприкасается с каменной стеной. Она пытается кричать, но этот приглушённый возглас никто не услышит. Или не захочет услышать?.. Кому нужны её вопли? Никто не выйдет и не спасёт. От солдатов пахнет табаком и алкоголем, и это зловоние проникает внутрь, раздражая её ноздри. Руки держит другой мужчина, и они хищно улыбаются своей маленькой победе над девчонкой. На утро явно останутся следы от такой цепкой хватки. Она не хочет сдаваться, она должна бороться! Разве не этого так отчаянно хотел Богдан? Ноги дрожат, становятся ватными, но единственная команда о выживании пульсирует ещё больше, затмевая страх. Грязные руки бесцеремонно облапывают её тело, от чего горячие слёзы в одно мгновение полились по бледному лицу. Войцеховская мычит, мычит настолько, насколько это только возможно. Чужие пальцы разрывают платье и пуговки тихо падают на дорогу. Один из них присвистывает при виде обнаженного бюста Вики. Её грудь бесцеремонно сжимают, мнут, принося ужасный дискомфорт и унижение. Такая слабая мишень в руках двух сильных мужчин, чей пьяный разум заполняла похоть. Так ли выглядит безысходность? Быть зажатой на улице двумя мужчинами, так ведь? Быть неуслышанной в тёмном переулке, где ближайший дом за углом? Быть оскверненной их прикосновениями? — Dies ist die, wovon sprach ich dir. Ich hielt ihr widerspenstig auf dem Platz. — она узнаёт его сильные руки, которые держали её за волосы. — Это та, про которую я тебе говорил. Я держал эту непокорную на площади. Он усмехнулся тому, что она опять перед ним абсолютно беззащитная. Он радовался тому, что отомстит за те слова, что её маленький ротик произносил в его сторону. А она лишь плачет, так как скована, и разум, который сейчас поддался страху, не хочет здраво мыслить. Ей настолько противны их руки, которые трогают то, что не положено, что нельзя! Ей настолько противны слова, которые они говорят во время раздевания беззащитной и дрожащей девчонки в их руках. — Was ist hier passiert? — голос, который отличался от тех двух раздался в воздухе. Её шанс на то, чтобы спастись! Счастливый билет! Но, немецкий язык, который донёсся до её ушей, испугал больше бесчинства. — Что тут происходит? Солдаты отскакивают от Вики, которая обнимает себя и сползает по стене на холодную дорогу, горько рыдая, даже не сдерживая себя. Она видит того самого штандартенфюрера с площади, точнее, его силуэт, ведь слёзы стали некой преградой для того, чтобы чётко различать объекты. Командир приближается к солдатам, которые разбежались, словно псы, поджав хвосты. Он что-то гневно произнес о том, что они ещё серьёзно поговорят, но сути Вика не разобрала. Не до этого сейчас. Она слышала его шаги, но отворачивается, поджимая ноги под себя. Ей было так больно и так стыдно, позор захлестнул до самых краёв и ничего кроме него Войкховская не чувствовала. Её использовали бы, если не подошёл этот мужчина, появившийся слишком неожиданно. Стоит признать, что вовремя. Впервые она радовалась нацисту рядом с собой. Впервые радовалась врагу, стоящему на расстоянии вытянутой руки от неё. Он снимает свой пиджак и накидывает на нагие и дрожащие плечи испуганной девчушки. Ей хотелось скинуть одеяние, кричать о том, какие поганые фашисты и что они хотели с ней сотворить. Не было уже сил ни на то, чтобы даже идти. Вика приняла его помощь.

***

Гюнтер услышал странные звуки, которые раздавались в тишине, вдалеке улицы. Он шагал по всё тем же каменным дорожкам, как застал двух мужчин и зажатую девушку, к телу которой они с особым восторгом прикасались: это было очевидным фактом на лицо. Его гневу не было предела, когда в тусклом мерцании фонарей он разглядел немецких солдат, его подчинённых. А та девушка, которую они отпустили упала: ноги явно её не держали. Выглядела она неважно, хотя и особый, даже дьявольский шарм придавал лунный блеск на её волосах. В ней он узнал ту, что так отчаянно доказывала на площади, какие же немцы ужасные. Он узнал эту польскую тварь с острым языком. Остерману очень хотелось оставить её здесь без единой помощи, но тут не бордель, чтобы девушки ходили в неподобающем виде по городу, находящемся в его власти. Или это была жалость? Ему сейчас не было важно девичье тельце, которым чуть ли не воспользовались два неотёсанных мужика. Он видел, как незнакомка рыдает, как стыдливо прикрывает свою наготу, всячески отводя взгляд. Гюнтер всем телом чувствовал её страх и смущение, но не подавал виду. После хорошего отдыха его и впрямь растрогала эта невинная картина. Такая хрупкая и испуганная. «Она же ещё совсем ребёнок», — пронеслось в голове у немца, который сейчас смог поближе её рассмотреть. Чёрные волосы, хрупкое тельце, аккуратные руки сжимающие клоки одежды. А лицо, казалось, искаженное плачем, всё же отчётливо напоминало детское. Да и её гнев на главной площади потешил мужчину. До сих пор не может смириться с этим фактом. Сейчас в Гюнтере велась внутренняя борьба: помочь ей или же отвернуться и уйти. С одной стороны кто она такая, чтобы ей помогать? Обычная девушка, враг, судьба которой совсем не должна его волновать. Она ведь пострадала из-за своего острого язычка, как Остерман и думал. С другой же стороны она была девушкой, и не обязанностью ли мужчины было защитить её? Голой и настолько испуганной он точно не мог её оставить на улицах, поэтому с уверенностью отдал свой пиджак. Подобное поведение явно настроит жителей Львова против него. Ему нужно сотрудничество, а не ополчение. А после выполнения назначенных целей плевать уже будет, как и где умрёт наивная толпа. Она внимательно смотрела на него: в его глубинно-синие глаза, в которых не было ничего, кроме холода, смотрела на тёмные волосы, на непослушную прядь, которая выбилась из его идеальной прически, падая на лоб, смотрела и на то, что на лице не появилось ни единой эмоции. Её серые глаза наблюдали и за движениями штандартенфюрера, но с опаской и страхом. Без малейшей осторожности, совсем не церемонясь. Он враг. Враг и спаситель в одночасье. Девушка накинула на себя пиджак, а Остерман попытался помочь ей подняться. Вика упёрто, самостоятельно встала, не позволяя немцу даже прикоснуться. Она дрожала, ноги были ватные и почти-что не держали её. Платье и вовсе стало ненужной и порванной тряпкой. — Danke, — слишком сухо ответила Войцеховская. И то хорошо, что не язвит и не рассказывает, что же фашисты делают неправильно. Внутри черноволосой велась немыслимая борьба, точно такая же, как и в её спутнике несколько минут назад. Она же не должна была принимать его помощь! Она же будет ему чем-то да обязана за спасение, но делить постель с офицером ей точно не хотелось! И он мог это предложить. Он предложит ей это наверняка. А быть обязанной врагу! Унижение! — Du kannst nicht, selbst nach Haus zu gehen. Ich verbringe. — Всё тот же неизменный и присущий ему грубый тон. — Ты сама не дойдешь до дома. Я проведу. Пухлые губы приоткрываются, но она ничего не может возразить. Лишь смиренно кивает офицеру, аккуратно ступая по дороге. А если она откажется, он ведь сделает то же самое? Да, он такой же, как и эти нелюди-офицеры. Надо успокоится и постараться не злить его ещё больше. Вика не смотрит в сторону Командира, только себе под ноги. Худые пальцы до побеления в косточках сжимают пиджак Остермана. «Что я у вас, девушек, такого не видел, что ты так отчаянно пытаешься это скрыть?» — он удивлялся тому, как любезно она приняла его необдуманное предложение, которое совсем не идёт грозному немецкому офицеру. Не идёт образу, который он пытается посеять. Похоже, алкоголь его слишком задобрил и он забыл про свои цели тут. Перед входом в подъезд она позволяет забрать со своих хрупких плечей форму, всё так же смущённо прикрывая нагую грудь. Её силуэт отдаляется, и она не прощается, не благодарит, а только бежит в свою квартиру, чтобы поскорее смыть с себя позор сегодняшнего вечера. И они прекрасно понимают, что поступили не так, как они привыкли себя вести. Они повели себя слабо и необдуманно и оба будут жалеть об этом странном поступке.