Mein Engel des Todes.

Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть. Напраслина страшнее обличенья. И гибнет радость, коль ее судить Должно не наше, а чужое мненье.

Гюнтер сидел за столом, всматриваясь в лицо человека, который сидел напротив. Много ссадин, синяков, кровоподтёков. Его тело было украшено фирменным и филигранным почерком немцев — насилием. И Остерман знал, что этот шпион так просто не сможет сдаться без боя, к которому каждый из таких, как он, привык. И во взгляде того человека была неприкрытая насмешливость над немцем, который ходил вокруг да около, в силах которого вряд ли было вытянуть из него что-либо. — Говори! — уже срывается на крик штандартенфюрер. После слов последовал очередной удар в область челюсти. Именно этот человек прикидывался немецким солдатом, который разговаривал без акцента и смог обвести немцев вокруг пальца. И в душе человек очень гордился собой, ведь он сполна отплатил своей родине. Он гордился тем, что никто ничего не смог заподозрить. Гордился, что обыграл врагов на их же поле. И Остерман хотел его убить прямо на месте, ведь все планы, о которых говорили солдаты, все тайны, все стратегии уже как два месяца передавались во вражеские руки. И Гюнтер остановился. Что можно вытащить с человека, которого чуть ли не забили до смерти, который не издает ни звука во время всех издевательств над его телом? Остерман начинает курить. Мужчина выдыхает дым прямо в лицо шпиону, который недовольно скривился, и эта гримаса заставила офицера улыбнуться. Он зол, он очень зол на то, что был так глуп и слеп, доверял своим солдатам и свято верил, что они сильнее, чем те шпионы. Ведь батальон «Лемберг» был одним из лучших в своём роде.  — Говорите, солдат Вагнер. — прошипел мужчина. В следующее мгновение он вцепился руками в ворот рубашки шпиона. Удар, и тот падает на пол, а на его измученном лице появляется полубеззубая улыбка. — Ты, — он указал на солдата за своей дверью, — уведи его в камеру, вы знаете о том, что нужно с ним делать. — офицер поправляет свою фуражку, выходя из маленькой комнаты, в которой до жути душно. — А вы, — мужчина показывает на двоих солдатов, которые сразу напряглись, — едете со мной. Есть неотложные дела.

***

Лена и Тамара очень хорошо рассчитали объем и количество продуктов. Дядя Матиуш не приходил, и девочки поняли, что его засекли. Кто-то плакал, кто-то молча опустил голову, кто-то обнимал других, чтобы успокоить друг друга. Страх поселился и в их маленьком подвальчике, внизу цивилизации. Детские сердца сестёр обливались кровью из-за всего того, что происходило. Лена всё чаще думала, что неплохо бы где-то искать еду, где-то работать. Они с сестрой остаются голодными, доедая чьи-то остатки и давая всем остальным самую лучшую еду, которая только находилась. С каждым днём мешочек дяди Матиуша становился всё меньше и меньше. Тамара же оставалась спокойной и серьёзной, ничего не менялось с момента прихода Вики. Разве что младшая увидела её один раз заплаканной. Девочка вымывала посуду, вытирала пыль и грязь, попутно смахивая с глаз слёзы. — Что такое, Тома? — спрашивает Лена, которая набралась должной смелости для этого вопроса. Глаза сестры в тот момент ещё больше наполнились слезами, и та отвернулась, чтобы младшая не видела мгновенную слабость. Слёзы — непозволительная роскошь. Всеми фибрами своего маленького тельца младшая чувствовала печаль и страх Тамары. Такое состояние у неё было после смерти старшего брата и родителей. — Я беременна, Леночка. — шепчет Тома. — Я беременна.

***

— Ich werde nicht zulassen! — На лице Стефании Лукьяновны гнев, она готова разорвать офицера в клочья, лишь бы он ни на шаг не приблизился к Вике. — Я не позволю! Немец, что ранее рассматривал фотографии на стенах и стоял спиной к женщине, развернулся. «Кто же тебя спрашивает, глупая старуха?» Он все равно понимал, что получит то, чего он захочет, даже если придётся применить силу. Видно же, что бабка не хочет давать свою внучку, как она выразилась: «Кровожадным немцам на растерзание». Офицер ухмыльнулся своим мыслям, чувствуя очередную победу. Точнее, привкус победы на кончике языка. — Unsere Übersetzerin ist tot. — Наша переводчица умерла, — слишком спокойно ответил он, не сводя глаз с женщины напротив. И говорил мужчина правду. Переводчица, город которой захватили фашисты, была готова на всё ради того, чтобы жить. Она отлично готовила, переводила, не сопротивлялась и принимала всё как должное, но по неосторожности одного из офицеров она ушла из жизни. Огромной потери не было, поэтому офицер задумался о польской девчонке, которая была бы отличным кандидатом для этой роли. При том же она в долгу перед Гюнтером. И нет ничего хуже, чем добровольно служить врагу, которому ты сопротивляешься больше всего на свете. Такая пытка была изощреннее смерти. Стефания Лукьяновна поднимается со стула, равняясь с офицером. В её глазах пылает злость, ей хочется задушить этого фрица собственными руками, тем самым занимая себе место в аду. И ей не будет стыдно перед Всевышним за то, что она может сделать. Такая смерть была бы во благо её внучки. — Lassen Sie uns in Ruhe. — Женщина слабо сдерживает свои желания об убийстве. — Оставьте нас в покое. — Herum sind viele Menschen, die wissen Deutsch. — Вокруг много людей, которые знают немецкий. — Ich bekomme das was ich will, die Alte. — Вновь спокойно отвечает немец. — Я получу то, что захочу, старуха. Офицер вновь ухмыляется, когда в помещении появляются два солдата с до жути бледной девушкой. Его новая знакомая глядела в сторону Командира с уже знакомым испугом.

***

Цепкие руки двух мужчин крепко держат Викторию за локти, пока Стефания Лукьяновна выкрикивает всевозможные ругательства. Она видит напряженную спину высокого мужчины, никого иного, как немца. Виктория готова отдать всё за то, чтобы он не оказался тем самым офицером, что недавно спас её от унижений. «Неужели пришёл для того, чтобы напомнить про мой долг?» — подумала Вика. Все её просьбы были коту под хвост, ведь глубинно-синие глаза встречаются с серыми, сердце девушки начинает биться слишком быстро от нахлынувшего волнения. Командир внимательно изучает тощую фигурку напротив себя, в которую вцепились хваткие руки его подчиненных. В этот раз он не готов отпустить её так просто. Командир не внушал никакого спокойствия, только страх и ненависть. Войцеховской очень хотелось выцарапать ему глаза за бабушку, но сейчас она была очень слабой и растерянной для решительных действий. Черноволосая вновь находилась под властью фашистов, в который раз. Она чувствует то же, что и в ту злополучную ночь, когда её честь чуть не осквернили. Вину за собственные деяния. Она нервно сглатывает, её еле держат ноги. Бабушка замечает волнение своей внучки и с новой порцией гнева кидается прямо на немца, начиная бить его в любые места, которые она видит. Реакция мужчины не заставила ждать, и он хватает старушку за волосы, ближе притягивая к себе. Стефания не плачет, не кричит, а лишь тяжело дышит, не отрывая глаз от своего мучителя. — Du bist ein verdammter Arschloch! — Ну ты и сволочь! — шипит женщина, пытаясь вырваться из цепкой хватки мужчины. Вике кажется, что это сон. Вике кажется, что это очередной кошмар с её участием, ведь психика девушки никак не могла привыкнуть к таким потрясениям. Ей кажется, что она скоро проснётся, что всё это лишь плод её эмоций и фантазии. Если бы. Стефания Лукьяновна оказывается около стены, а перед ней стоит немецкий солдат, который ранее держал Вику. Он пошёл защищать главного. Женщина ударяется головой об косяк полочки, медленно спускается на пол, держась за ушибленное место. Она слишком немощна сейчас, чтобы защитить свою внучку, которая не может пошевелиться от страха. Стефания не исполнила обещание, данное Матиушу — защищать Викторию. Солдат ударяет её ещё раз, и ещё, явно наслаждаясь процессом. Крик застыл где-то в груди Вики, тело не слушалось. Её бабушка закрывает глаза, в последний раз что-то шепчет себе под нос, пока немцы выводят Войцеховскую из квартиры. Офицер же идёт сзади, всматриваясь в спину девушки, имя которой он ещё не успел узнать. У него проснулся странный интерес к этой особе, которую он во второй раз видит такой слабой, что никак не сочетается с составленным ранее образом девушки с главной площади. Ему хотелось, чтобы она сопротивлялась, чтобы кричала, но она не молила о помощи. Сейчас до совсем ещё юной девчонки не дошло осознание происходящего.

***

Виктория оказывается в салоне машины, где была мертвенная тишина. Девушка сидит на заднем сидении между двумя солдатами, зажатая меж их телами. Её бабушка там, без сознания, с матерью, которая вряд ли ей поможет, а она тут! И Войцеховская хочет бежать. Она хочет к чертям выпрыгнуть из этой машины, хочет бежать к себе в квартиру сломя голову, к любимой Стефании, которая осталась на кухне сама с собой. Вика не хочет признавать происходящее, разум пытается отрицать страшные картинки, увиденные несколькими минутами ранее. Нет слёз. Есть желание мести, есть желание убить всех фашистов, что причинили каждому члену её семьи боль. Как говорила бабушка, месть — сладкое лекарство, которым невозможно насытиться. Ты не знаешь меры, ты не чувствуешь того, когда нужно перестать. Месть становится ядом для твоего организма, пеленой для твоих глаз. Но разве она дарует успокоение? Разве её бывает достаточно? Стефания Лукьяновна твердила о том, что, несмотря на сложность ситуации, нужно продолжать вести борьбу. «Никогда не сдавайся! Чтобы не случилось с тобой, со мной, ещё с кем-то — соберись и иди дальше, закрыв глаза на эмоции, на проблемы и на человеческие факторы. Сражайся, Вика, и ты выживешь в этом мире. Война не будет мила к тебе». И ей хотелось сражаться. Бабушка внушила ей мысли о мести, о сопротивлении, а она не могла не прислушиваться к её словам и советам. «Закрой глаза на проблемы», — проносится в её голове. Богдан, Матиуш, Стефания Лукьяновна. Кого она ещё должна потерять, чтобы судьба наконец насытилась её жалким существованием? Бабушка, отец, молодой человек. Их связывает общее желание сделать этот мир лучше, никогда не опускать руки, смотреть в будущее и поддерживать всех вокруг, жертвуя собой и своей жизнью. Эти три человека воспитали Викторию, сделали её сильнее, выносливее. Но больше всего их связывало желание отомстить немцам за то, что они принесли им смерть, войну и кровопролитие. Машина останавливается, и яркий свет уличных фонарей заставляет Вику сосредоточить внимание на одном объекте. Этот объект хватает её за руку, и девушка оказывается рядом с ним, на небольшом расстоянии друг от друга. Запах алкоголя и табака проникает в ноздри. Вике хочется кричать. Вике хочется рыдать навзрыд и проклинать этот мир. Её маленькие кулачки бьют немца в грудь, она выкрикивает то, что ненавидит его и фюрера, что будь они прокляты, что он — животное, управляющее стадом. Она узнала его. В этом человеке она узнала того самого офицера. Офицера, который нагло отнял жизнь самых близких. Сильные руки хватают Войцеховскую за запястья и удерживают, пока она напрасно пытается выбраться. Плечи содрогаются от плача. В её глазах тоска, боль, обида и гнев, которые смешались в одну адовую смесь. И не было таких эмоций при смерти Богдана. Бабушка была самым близким её человеком, воспитала её, учила тому, как правильно поступать. Стефания Лукьяновна заменяла ей мать. Острый ум, рассудительность и безгранична доброта не была присуща никому из её родственников. А сейчас Вика даже не знает как она. И Войцеховская хотела бы быть рядом с бабушкой, ведь как мать спасёт её от немцев? Как мать сможет вылечить её, защитить её? Она сама не в состоянии постоять за себя, что уже говорить о несовершеннолетней дочери, которая сейчас подле врагов? Вика чувствовала себя беспомощной. Хотелось рвать на себе волосы от безысходности, ведь не выйдет убежать от них. Не выйдет обмануть. Единственный путь, который ей могут предложить — путь на небеса. Они сами прекрасно могут это устроить, если так захотят, но Вика не боялась смерти. Она же сильная, а сильные не должны бояться.

***

Впервые Остерману стало кого-то жаль. Он не любил показывать эмоции, всячески подавлял их в себе, запирая в глубине души и не выпуская наружу. Но ему её стало жаль. Жаль эту глупую, с напускной грубостью девчонку, которая сейчас вырывалась из его хватки. И это чувство согревало его холодную душу, но до оттепели было ещё слишком далеко. Стало жаль этого ребёнка, который сейчас не мог успокоиться. Солдат не должен был трогать старуху, которая защищала свою внучку. И он теперь понял, в кого такая бойкая маленькая незнакомка. Дома её пылкий нрав не усмиряли, хотя, живи она где-то в Германии, или даже в его семье, без порки тут не обошлось бы. Старуха и девчонка были схожи не только внешне, но и характерами. Такие же бесстрашные, когда видят немцев, отвечают то, что думают, но женщина уже поплатилась за свой острый язык, а польская девчонка ему ещё нужна. Она будет работать тут, вряд ли Гюнтер сможет отпустить её просто так. Да и было бы подобное слишком лёгкой участью за всю сказанную в его адрес грязь. — Wie heißt du? — Как тебя зовут? — Командир всё ещё держал её руки, казалось, что одно резкое движение, и незнакомка сама же покалечится. — Hast du die Zunge geschluckt? — Ты проглотила язык? — И опять эта ухмылка, которая заставила её вздрогнуть. В который раз? Она молча отвела взгляд, пытаясь перестать плакать. Гюнтер немного грубо взял её за подбородок, чтобы вблизи рассмотреть лицо девушки напротив. На нём не было ни одной эмоции: мокрые щеки, испуганные глаза, родинка на щеке. Теперь она хрупкое тельце била мелкая, плохо скрываемая дрожь. — Wie heißt du? — Голос звучит настойчивее, он поджимает губы, наблюдая за тем, как девчонка напрасно пытается выбраться. — Как тебя зовут? Минутная пауза затягивается, тишина угнетает, но полячка всё-таки решает ответить: — Victoria. — она не скрывала своего презрения, гордо подняла голову, собравшись с силами, ведь многие знали, что её имя означает победу. Она победит в своей войне. Она победит.