Mein Engel des Todes.

Тропа лежит средь зла и слёз, Дальнейший путь не ясен, пусть, Но всё же трудностей и бед Я, как и прежде, не боюсь.

Людочка складывала всё то, что ей выделили немецкие солдаты: бинты, какие-то таблетки с неясными названиями, перекись, спирт. И сейчас перед ней лежала очень маленькая и хрупкая девочка, которая потеряла сознание прямо на руках офицера. «Вот бы мне так!» — Подумала девушка. «Он так романтично занёс её». — Медсестра вздохнула, поджимая губы. В мгновение нашатырный спирт приводит незнакомку в чувства, и Людочка радуется от того, что ничего серьёзного с той не случилось — переволновалась, не ела нормальной пищи, а тут ещё и стресс. Люда была вынуждена бежать, но всё равно беднягу загнали в немецкую ловушку, где её заставили быть медсестрой. У Людочки был выбор: гордо умереть или остаться в живых, но в некой клетке. И она выбрала второе, ведь ещё толком не успела повидать мир, тем самым забыв про гордость и некую честь. Одно она знала точно, что война скоро закончится и она забудет это унижение, о котором никогда никому не расскажет. И никто не узнаёт её грязную тайну. — Очнулась, милочка. Что же ты так не вовремя? — Мягкий и звонкий голосок раздался в маленьком белом помещении, служившем палатой. Девчушка на койке открывает свои большие глаза, в которых всё так же плескались страх и печаль. Иногда Люда могла читать человека, словно тот открытая книга, ведь по глазам видны внутренние переживания и эмоции. Глаза не врут. — Ты чего, не бойся, — и ей так стало жаль эту девчонку, которая села на койку, вцепившись в неё худыми пальцами. — Меня Людочкой зовут, а тебя? Незнакомка молчит, а потом всё же решает ответить: — Ты уже вторая, кто спрашивает меня об этом. — Подобие улыбки промелькнуло на бледном лице. — Меня Викой зовут. — Русский девочки звучал с акцентом, от чего Людочка чуть не рассмеялась. — Прости, дорогая, но ни украинского, ни немецкого, ни польского я не знаю. — Медсестра пожимает плечами. — Придётся тебе немного поговорить со мной на русском.

***

Вика прекрасно понимала, что пути назад нет. Вряд ли у неё получится убежать, кто же сможет ей помочь, тоже ставя свою шкуру на кон? Людочка, как она себя представила, была очень милой и весёлой девушкой, которая сразу начала шутить. Она всё продолжала лепетать о чём-то своём, изредка задавая вопросы по поводу самой Войцеховской. В этом кабинете Люда была лучиком света, она была пчёлкой и спасительницей жизни других, имея в инвентаре не слишком много медикаментов. Пока ещё поставки для немцев не налажены, потом довольствовались тем, что было. Она рассказывала о своих подвигах, о том, как её хвалил немецкий офицер, главный среди них всех. Иногда Вика пропускала слова Людочки мимо ушей, ведь мысли её были устремлены к бабушке, о состоянии здоровья которой она не могла узнать. Даже если бы очень хотела. — Штандартенфюрер Остерман поселил тебя в моей комнате. Будем жить вместе. Думаю, размер одежды один и тот же, мне не составит труда поделиться с тобой. А то твоё платье не годится. Мы не располагаем огромным количеством одежды, так что ты уж прости. Вика узнала его фамилию, но спрашивать про имя не хотела. А после Люда начала рассказывать про то, что он очень рассудительный мужчина, который не терпит непослушания. Все у него ходят по струнке. «Я явно пролетаю по первому пункту», — пронеслось в голове Вики, пока она одобрительно кивала и делала вид, что глупая болтовня ей очень интересна. А противнее всего было от мнимого восхищения этим чудовищем. То, как Люда восхвалялась его, то, как горели её глаза от этих рассказов! Вике стало противно.

***

— Что там, Фишер? — Гюнтер потирает переносицу, закрыв глаза. Он чертовски устал. Сегодняшний день принёс ему имя девчонки и её саму, пару проблем, которые он быстро решил. Но всё же его долго мучило правосудие. — Бунт, которой мы успешно прекратили. — Начинает его помощник, листая какую-то тетрадь. — Потом арестовали человека, который незаконно продавал продукты людям, отказываясь отдавать большую часть во благо Германии. Что же подразумевалось под «благом Германии»? Неужто то правосудие, без которого не может жить офицер? Во имя справедливости нужно было устраивать террор. — Я не об этом. Что там шпион? Вытянули из него что-то? — Пока это было основной проблемой Гюнтера. — Ни слова. Всё так же молчит, изредка ухмыляется. Не ест, не пьёт, так долго не протянет. — Я нашёл новую переводчицу. Ведите этого сюда. А на счёт бунта мы разберёмся позже.

***

Дверь быстро захлопнулась, и Вика невольно вздрогнула от того, что она осталась в комнатке с ужасно истерзанным мужчиной, который без стеснения изучал её. Тут был письменный стол, шкафы с книгами и радио, ставшее абсолютно бесполезной вещью в нынешних условиях. — Кого же мне привели? — Хриплый голос раздался в помещении, после чего незнакомец выплюнул кровь на пол. Небрежно, по-свойски. И стыдно было признавать то, что её заставили быть тут. Но Виктория сразу предприняла позицию, что всё сказанное в этих стенах не выйдет за их границы. Она не хотела помогать немцам, тем более жертвуя жизнью человека, который, как ей объяснили, был шпионом. — Я не собираюсь никому ничего рассказывать. — Как хорошо, что мужчина отлично разговаривал на польском. — У меня точно такие же интересы, и сюда я попала уж точно не по своей воле. Мужчина смеется: тихо, хрипло, запрокидывая голову назад, от чего у Вики пошли мурашки по телу. Даже в таком положении у него ещё есть силы сопротивляться. Такому порыву жить у людей Войцеховская всегда удивлялась. — С чего я должен тебе верить, девчонка? Небось, побывала в постели немца и уже такая цаца, что допустили тебя к опасному шпиону? Это что ты там вытворяла? — Если бы вы мне не доверяли, то не заговорили бы первым. — Она пропустила его оскорбления мимо ушей. Пожалуй, только так можно чего-то достичь. — И то верно. — Мужчина пожимает плечами, а потом на его лице появляется гримаса боли. — Я ничего тебе не расскажу, девочка. Ты сейчас меж двух огней. Решай сама: помогать немцам или же нет. Как я понял, ты выбрала первое.

***

Офицер Остерман мерил шагами коридор, пока новая переводчица пыталась поговорить с узником. Он не мог терпеть, да и любопытство было сильнее. Потому в одно мгновения мужчина уже стоял в маленькой комнатушке, пристально наблюдая то за шпионом, то за Викой. На лице девушки не было ни единой эмоции, она скрестила руки на груди, облокотившись на серую стену. Пленник же молча смотрел в одну точку, даже не замечая его прихода. — Hat er etwas gesagt? — Он что-то сказал? — Nein. — Нет. — Она продолжает смотреть на шпиона, который вновь улыбается, как полоумный. И Гюнтер не выдерживает — в одно мгновение узник оказывается на полу, а офицер начинает бить пленника ногами, под крики Виктории, которая схватила его за руку, пытаясь остановить очередную пытку для соотечественника. Гюнтер не терпел женской жалости, поэтому оттолкнул её в сторону, и девушка оказалась на полу. Перед глазами только пелена гнева, которую мужчина не может контролировать. Руки так и чешутся, чтобы придушить поганца. Его раздражала собственная слабость, его раздражало собственное неведение очевидного. Он в очередной раз сорвался, но голос Фишера приводит Остермана в чувства. Вильгельм Фишер уже два года помогал Гюнтеру. Он очень отличался от обычных немцев, какими их видят: Вильгельм был военным врачом, но из-за появлении Людочки перекочевал помогать немецкому офицеру. Он был добрым, жалея всех и вся, но только уважение к человеку, именуемому другом, заставляло Остермана доверять Фишеру и не презирать его слабость. Точнее то, что он считал слабостью. — Halt! — Остановись!— И словно по команде Гюнтер отходит от потерпевшего, всё ещё тяжело дыша. Он сжал руки в кулаки, в голове подбирал ругательства по отношению к своему другу. При полячке он не хотел этого делать, поэтому пообещал разобраться во всём позже. Девушка испуганно забилась в угол, и она, обняв себя руками, еле нашла в себе силы подняться с пола. Гюнтер пытался не смотреть в её сторону, ведь в порыве гнева он позволил себе то, чего не особо хотел — бить новоиспеченную переводчицу. Теперь они в одном лагере. — Bringen sie Weg von hier! — Уведите их! — Слишком грубо приказал он вбежавшему на шум солдату. В комнате остался только недовольный Фишер и злой Остерман, который понемногу начал успокаиваться, заламывая пальцы. — Ты что творишь?! Как ты мог поднять руку на девушку?! — Теперь уже гневно произнёс Фишер. Гюнтер ненавидел моменты нравоучений и нотаций со стороны друга. — Это моя работа, Вильгельм! — где-то в глубине души Гюнтер прекрасно понимал, что поступил неправильно, но признавать ему это не хотелось — потеряет авторитет, покажется слабым. Человечность уже давно должна была отойти на второй план, но у Остермана это получалось с трудом. Исполняя каждый приказ он переступал через себя, но потом испытывал ужасную вину. Признавать такое было бы кощунством. — Бить женщин — это твоя работа? — Шипит мужчина. Он ведь догадывается о том, что офицеру потом будет стыдно за свой поступок. — Нет каких-то исключений на войне. И хватит причитать, лучше займись делами. — отвернулся от друга Гюнтер, дав понять, что разговор окончен.

***

Вика ненавидела себя за то, что начала рыдать. Теперь он увидел, что причинил ей боль, но это чувство не сравнится со страхом и отчаянием, который она испытала во время избиения шпиона. И эта ситуации напомнила её безысходность во время смерти Богдана, ведь тогда ей тоже помешали и не дали его спасти. Неужели Вика слабачка? Беспомощная и глупая! Ей стало жаль избитого мужчины, тело которого тронули, но его дух вряд ли удалось сломать. Когда её вводили в курс дела, сразу предупредили, что он молчит во время допросов. Его странное поведение заставило Вику задуматься о том, что же произошло. Она непременно узнает у него об этом завтра, ведь встреча состоится, что бы не случилось, никто не станет у неё на пути. Ей очень хотелось помочь, хотя девушка прекрасно понимала, что может пострадать из-за своей же доброты. Но теперь было совершенно плевать, ведь не было ради кого жить. Хуже уже точно быть не может, да и черноволосая явно не простит себе своего бездействия и безразличия по отношению к узнику. Её потом очень долго будет терзать совесть за то, что она просто закрыла глаза на очевидную проблему, не применяя никаких усилий. Надо помочь ему выжить. Телесная боль никак не стояла рядом с моральной, ведь тело являлось всего лишь материальной оболочкой. В какой бы пленник ни был ситуации, кем бы он ни был, она всё равно удивлялась его патриотизму. В некоторой степени, его настойчивости, не желая выдавать ничего, что могло бы убить других, ведь именно это называлось самопожертвованием. Геройством?

***

Он долго думал над тем, чтобы извиниться. Внутри уже в который раз велась внутренняя борьба из-за злополучной польской девчонки, которая была не похожа на других. Другие же просто молча принимали всю боль, а она находила в себе силы сопротивляться чужому решению. В ней было столько уверенности, в ней было столько бесстрашия, которому бы позавидовал бы любой солдат. Гюнтер злился, что заведомо избрал не ту тактику. Нужно войти в круг доверия девчонки, чтобы она на него работала. Необходимо с ней подружиться. Она была особенной, и Гюнтер это прекрасно понимал. Он не мог применять прилагательное «обычная», ведь таковой она не являлась, и если бы девчонка узнала, то явно сочла бы это за оскорбление. В который раз Виктория удивляла его своей внутренней силой духа, и, как ей казалось, она могла остановить то, что делал мужчина. Вряд ли полячка когда-то сможет настолько сильно на него влиять, как он думает. Но в её присутствии он явно был мягче и слабее, чем обычно. Как будто так и должно было быть, как будто всё на своих местах. А Фишер заставлял его извиниться. Он не терпел издевательства над женщинами, но если бы мужчина знал скольких Остерман как-то тронул или же убил — то ужаснулся бы, и это ещё не вспоминали про стариков и детей. Однако именно в этой ситуации он испытывал какую-то вину перед Викторией. Гюнтер всячески пытался это подавлять, забыть, но сомнения терзали его вот уже с два часа. Мужчина не мог сконцентрироваться на работе. Она как будто олицетворяла всех тех, чьи души он забрал. Виктория ведь могла стать искуплением? Ноги сами понесли его к комнате Людочки. Естественно она умалчивала о том, как дошла до статуса медсестры, в скольких ложах она побывала, чтобы добиться хоть какого-то места. О её биографии офицер прекрасно знал, но не мог даже осуждать. Работу она выполняла хорошо. Любую работу. — Wer ist da? — Кто там? — Всё тот же мягкий голос. Перед его глазами появляется Виктория, которая сидит на своей новой кровати, поджав под себя ноги. И он знал, что девушка сильно удивлена вновь его увидеть, но потом эта эмоция сменяется холодным безразличием. Она отрешённо смотрит в его сторону, а потом нарочно отводит взгляд, давай понять, что на разговор не настроена. Гордая девчонка, ничего не скажешь. — Ich wolte nicht damit du das sah. — Я не хотел, чтобы ты увидела это. Она кивает и молча поджимает губы, делая вид, что всё происходящее вполне обыденно. То, что в комнате перед ней стоит немецкий штандартенфюрер и как-то пытается намекнуть на извинения. Вика не была глупой, всё понимала, но её попытки казаться абсолютно незаинтересованной в этой ситуации умиляли, как бы не хотелось это признавать. — War es eine Entschuldigung? — Это было извинение? Штандартенфюрер пожимает плечами и выходит из комнаты, чувствуя себя самым настоящим дураком. Злится на себя, на голос совести, проклиная верного наставника Фишера, который переубедил его.