Mein Engel des Todes.

Он черный принц ночи, Ужас ночных кошмаров. Может судьбу пророчить, А дрожь раздает даром.

Виктория уже не помнила, когда спала. Ночные кошмары не дают покоя, каждый вечер заключая её в свои тёмные цепкие лапы. Ей снится публичная казнь отца, Богдана. Девушка не может двигаться, она в полном оцепенении, не издаёт никаких звуков, её никто не видит, словно она — самый настоящий призрак. Но в центре всей этой картины стоит жнец смерти — немецкий штандартенфюрер Остерман. Он всё ещё не внушал ничего, кроме страха и боли, хотя тот случай с его странным извинением никак не изменил ситуацию. Войцеховская инстинктивно чувствует дискомфорт рядом с ним. Всё та же мягкая улыбка, которая являлась маской опасного зверя, пугала девушку больше всего! — Вика, Вика, спокойно, всё в порядке! — Знакомый голос спасает её уже в которую ночь. Люда всегда оказывалась в ночные инциденты подле кровати. Девушка, которой она первое время не доверяла, оказалась очень хорошей и заботливой, что не на шутку удивило Вику. — Ты опять видела его в своём сне? — вопрос Люды был очевидным, как бы Войцеховская не хотела скрыть правду. Она не могла продолжать держать всё в себе, ведь переживания и так сказывались на слабом здоровье. Девушка слабо кивает, со стыдом подтверждая этот факт. Ей было непонятно частое появление мужчины в собственных снах. Он пленил её разум, начал медленно убивать изнутри, донимая своим видом и отголосками прошлого с его участием. Ей так безумно хотелось отомстить Остерману за смерти близких, за всю ту боль и страдания, что он причинил, но бабушкин голос в её голове заставлял остановиться и забыть обо всех этих идеях. «Месть — сладкое лекарство, которым невозможно насытиться, внучка». Быть может, именно это сладкое лекарство поможет Вике наконец найти умиротворение? Людочка убирает прядь чёрных волос за ухо, а потом начинает гладить девушку по голове, улыбаясь. Вика улыбается в ответ, но выходит как-то криво и неестественно. Вынужденно. Так же в детстве её гладила бабушка. Она садилась на край кровати, рассказывала интересные истории, шутила, целуя внучку на прощание в лоб. Истории из молодости будоражили детский ум, но и действовали как снотворное. Тогда-то Вика и засыпала с чувством полнейшего спокойствия. — Спи, родная. — Шепчет Людочка, и Вика впервые за долгое время расслабляется.

***

Войцеховской всё равно было непонятно её присутствие в этом помпезном здании, что раньше служило неким пристанищем для богатых туристов. Вика ранее бывала тут с отцом, когда того звали выпивать крепкого и выдержанного вина друзья. Девушка бродила по коридорам, пёстрый и немного несуразный рисунок обоев сбивал с толку, но у Виктории было желание ощутить некое величие этих больших комнат с их мягкими кроватями, пройтись босыми ногами по коврам. Выглянуть в окно и вновь увидеть умиротворение и снующих туда и обратно горожан. Она признала, что вкус у офицера Остермана хороший. Прекрасное место для штаба, для новых господ. Огромный винный погреб, множество комнат, терраса и сад полностью перешли в руки немецких солдат. Сейчас девушка особенно об этом задумалась, продолжая чистить картошку с Людочкой. Девица вечно бормотала себе под нос какую-то русскую песенку, как-то смешно морщила нос, и забавно заправляла прядь за ухо. На кухне можно было увидеть всех девушек, которые жили в одном крыле. Чувствовали они себя всяко лучше Вики, на которую давили прутья «золотой клетки». Представительницы меньшинства находились под влиянием батальона «Лемберг» — одного из самых лучших батальонов СС. Сильные, расчётливые, грубые и беспощадные немцы, что уставали пахать на своей работе целыми днями, имели право делать с девушками всё, что они захотят. Своеобразной игрушкой Вике быть не хотелось, не её это была роль. Сразу ей вспомнилось, как два немца приставали к ней в переулке. Виктория постаралась отогнать от себя смутные воспоминания и сосредоточилась на работе. Единственной их слабостью было то, что солдаты не принимали участия в сборе, арестах и в сгоне евреев. Им не разрешалось препятствовать этим процессам: приказы по корпусу и по армии не позволяли любое применение оружия против украинского гражданского населения и их милиции. Но именно эти гражданские набрасывались на работающих евреев, избивали их, тем самым ужасно действуя на нервы немцам. Нельзя было назвать евреев для Вики конкретной проблемой, но девушке было жалко невинных людей, ведь страдали они только из-за приказа фюрера. Несмотря на царивший в городе хаос, соблюдался общий и единственный для всех сценарий действия, который никто не имел права ослушиваться: евреев вытаскивали из домов, загоняли в угол, издевались, на них нападали на улицах, затем их вели к сборным пунктам и уже оттуда гнали к одной из трех тюрем. Жуткое зрелище, когда евреи, кто совсем простые с виду, кто в мехах и драгоценностях, шагают про брусчатке львовских переулков. Примером немецких действий может служить та же городская тюрьма, ворота в которую солдаты Остермана брали под свой личный контроль. Пока немцы оттесняли толпу, чтобы позволить евреям войти на территорию тюрьмы — при этом не участвуя в их избиении — стоящие возле стен, в проходах и углах милиционеры и солдаты нападали на беззащитных и испуганных. Эта операция преследовала две цели. Первой являлся отбор женщин, детей и стариков, которых отдавали в руки разъяренной толпы, разрешая делать всё, что они только захотят. Многих позже отправляли в концлагеря. Второй целью был отбор молодых, годных к работе мужчин, которых призывали вести работы по расчистке трупов внутри тюрьмы. Свидетелей, как сообщали некоторые сплетни, приводили в эти страшные места, где в воздухе витала смерть, где царил беспорядок, только для того, чтобы опознать мёртвые тела. Люди умирали из-за резни и безразличия немецких войск. Воистину страшное зрелище для тех, кто привык к спокойному ритму жизни.

***

Сегодня Остерман проведывал тюрьмы, находящиеся в его власти. Для Гюнтера это было знаменательное событие, в некоторой степени оно вызывало чувство превосходства. Он тут, а не его конкуренты, служит фюреру и блюдёт законы нацизма. Серые здания с тёмными стенами, грязные камеры, где жило более пяти человек — всё это идеально описывало картину тюрем. Но зловоние от тел немного портило антураж. Он осматривал людей вокруг, которые вот-вот должны были умереть от жестоких игр немцев. Всё это делалось только для того, чтобы вселить страх. Один выстрел мог посеять панику в огромную толпу, которая невольно падала на колени под громкий смех немцев. Командир принял любимую позу: сложил руки за спину и расправил плечи. Всё это было такой забавной вещью для него, ведь война по частям отбирала добро, что тлело в душе Гюнтера. Некоторым может показаться, что немцы психически больны. Иногда и самому офицеру казалось, что так и есть, что он превращается в животное. Но он сам выбрал себе жизненный путь и это безумие, которое мужчина и его соратники порождали на оккупированных территориях. Оно росло и развивалось, потому не в его компетенции было остановить это. «Трудись во благо Германии» — главное правило и закон для Остермана. Нужно закрыть глаза на все внешние раздражители и быть верным, работать и смиренно выполнять приказы. Гюнтер был верен всё тем же — Германии и фюреру, ведь так положено немецкому офицеру. Он хотел верить в то, что евреи, которые разгребают трупы своих по крови, трупы остальных людей, недостойны жить. Это твердили везде, где только можно было. Они — грязь под ногами. Они — опухоль для Рейха. Много рук, что перекладывали мёртвые и разлагающиеся тела в землю. Тела прикрывались тряпьём, чтобы не было видно выпирающих рёбер от недоедания. Выбритые головы, впалые щёки и потухшие глаза. Одна картинка сменялась другой, и уже в следующее мгновение толпа бегала кругами, с поднятыми вверх руками. Над головами узников свистели пули, но ни одна из них не попала. Остерман видел, что некоторые падают на пол от изнеможения, некоторые не могут перевести дух. Они физически были не готовы к нагрузкам. Сейчас евреи сами ослушались приказа немецкого офицера, поэтому вина целиком и полностью на их плечах. Ведь так?.. Гробовую тишину нарушают выстрелы, и «отдыхающие» навеки покидают этот бренный для них мир. Остерман не испытавает сострадания, а просто приказывает вынести все кровавые тела и кинуть их в огромную погребную яму, которая стала для этой тюрьмы общей могилой. Зловоние от неё проникало в ноздри, наполняло собой воздух, продолжало вселять ужас в тех, кто ещё остался живым. Некое напоминание тем, кто хочет перечить закону. Напоминание всем, зачем тут, собственно, собрались. — Стройся для шпицрутенов. — Отдаёт приказ Остерман, и его подопечные кивают, предвкушая очередную победу и кровавую пытку, которая некоторым доставляла немыслимое удовольствие. Евреи были самой низшей расой, которую было за честь истреблять с лица земли, как они считали. Как им сказали считать. Казалось, что для немцев убийство и пытки были равносильны тому, чтобы выпить чашечку кофе. Говоря по правде, так просто и обыденно. У всех остальных людей был шок от происходящего, ведь наказание шпицрутенами было одной из самых ужасных пыток из всех, что могли только устраивать. Украинская милиция кивает и как-то зло улыбается, тем самым разрешая это действие. Евреи дрожащими руками снимают с себя верхнюю одежду. Приказ остаётся приказом для всех. Кто-то молится, кто-то смиренно опускает голову, кто-то сдерживается и молчит. Кровавое действие началось. Шпицрутен представлял длинный гибкий древесный прут, который чаще всего применяли для телесных наказаний. Очередная пытка, которая останется на страницах истории. Свист хлыстов заполняет пустоту и тишину. Люди шли по кругу и каждый должен был получить порцию своего наказания. Наказания за свою расу и за то, что родились?.. Во время пытки нельзя было стонать, нельзя было перечить или кричать. На улице было слышно лишь смех немцев и редкий шепот, который мгновенно останавливали последующими ударами. Солдаты, что пришли сегодня с Остерманом, не имели права сжалиться над евреями, ведь сам офицер следил за тем, чтобы удары были одинаково сильными по количеству. Если эти пункты не выполнялись, то солдатов ожидала такая же участь, как и тех, кто сейчас вынужден страдать. Гюнтер никогда не действовал своими руками. Он был опытным кукловодом, манипулятором, который заставлял своих подопечных выполнять всю грязную работу. Бывали редкие случаи, когда он сам брал в руки шпицрутен или ружьё, но для этого нужен был особый повод. Все знали его как жестокого человека, коим он на самом деле не являлся. Мужчина целиком и полностью подчинялся прописанным законам, не имея возможности сделать шаг в сторону. Многие при обходе кругом падали и даже не могли идти, их спины напоминали кровавые месива, на которых даже живого места не было. Сегодня же каждый должен был получить по двести ударов, в других же местах людям выносили приговор в тысячу ударов, и эта пытка приводила к летальным исходом жертв. Фишер неуверенно подходил к тем, кто просто не выдерживал это, поднося спирт под нос. Люди кое-как приходили в себя, но, казалось, что сам Вильгельм чувствует эту адскую боль на своей шкуре. Все видели лицо немецкого доктора, когда Остерман упомянул про шпицрутен. По нему сразу читался гнев и непонимание, да и сам Гюнтер предположил, что его друг откажется с ним разговаривать где-то пару дней после этого. Слишком много глаз, слишком много крови, слишком много живых тел, что просто выполняют здесь грязную работу. Слишком много людей, которые получили психологическую травму на всю жизнь. Слишком много трупов, что уже начали разлагаться. Слишком много боли и страданий, которые вряд ли прекратятся. Не много ли «слишком» в одном месте?

***

Виктория молча разглаживала свой фартук, который вытерпел за последнее время многое. Обычно девушка не готовила, если только не с бабушкой или мамой для торжественных случаев. Да даже пироги. Как же было весело и необъяснимо трепетно подготавливать тесто, разминать его, придавать форму, наполнять средину начинкой, украшать верх и запекать. А с какой радостью Вика потом принимала от своей семьи комплименты! — Виктория, чем это ты так очаровала штандартенфюрера, что он целую трапезу не отводит от тебя взгляд? — слова Людочки стали для неё громом среди ясного неба. Девушка кашлянула, отворачиваясь, не желая отвечать на вопрос. — Не смотрит он, хватит придумывать. — Максимально серьёзно хотела ответить Вика, но она слишком волновалась, понимая, что Людочка права. И этот взгляд не сулил ничего хорошего. Теперь он просто следил за ней, превращая существования тут в ещё большую пытку. От Командира нельзя было скрыться. Как ей объяснила медсестра, кухня являлась местом, где все девушки, независимо от их предназначения, работали. Именно тут они готовили завтрак, обед и ужин. Если что-то было не так, то полагалось наказание для всех. После одного такого случая, о котором Люда не упомянула, все старались отдавать процессу свободные силы, чтобы получить похвалу. Вика же стала свидетелем непослушания одной девицы, которая отказалась танцевать с солдатом. На следующее утро она была белой, словно мел, побитой так, что даже мать родная не узнала бы. Первое время Вика сопротивлялась, ругалась со всеми и вся, пока Людочка не убедила её в обратном. Тут ты или подчиняешься, или страдаешь. Другого не дано. Казалось бы, кому нужна твоя строптивость, твой характер, если ты получишь по первое число из-за себя же. Безысходность пугала, но Вика просто смирилась, обещая действовать так, как её попросила медсестра. Единственное, что она не хотела делать, так это спать с немцами. Торговать своим телом за малейшую оплошность было ужасно и низко. Она не опуститься до такого, никогда. Войцеховская не могла наблюдать за тем, как девушки сидят на коленях у солдатов, кокетничают и смеются. Благо, Вика думала, что Людочка не такая, что она правильная и никогда не отдаст себя нелюбимому человеку. Неужели им самим не противно от собственных действий? Это ли счастье, быть игрушкой? Пахло сигаретами. Вино, что так отчаянно собирала семья папиных друзей, разливалось по бокалам с необъяснимой скоростью и рвением. И Вике становилось грустно от этого ещё больше, ведь она помнит счастливые глаза владельца, который рассказывал про его погреба. «Наверное, рвёт на себе волосы в царстве Божьем». — промелькнула в голове одинокая мысль. Остерман появился рядом с девушками более чем внезапно. Глаза Людочки в тот момент округлились, она вежливо поздоровалась и отошла, наблюдая за этой ситуацией с другого конца комнаты. На Войцеховскую, словно вылили ведро холодной воды — что вообще происходит? Вика не могла объяснить своего волнения, бешеного ритма сердца, она не выдерживала внимательного взгляда голубых глаз, взирающих сверху вниз. Она чувствовала себя соучастницей какого-то преступления, разрешая рассматривать себя. Командир делал этот без зазрения совести. После долгих сомнений серые глаза встретились с голубыми. Остерман едва заметно ухмыльнулся. — Viktoria, tanzen Sie mit mir? — Виктория, потанцуете со мной? — этот вопрос выбил девушку из колеи, и она открыла рот в немом «О». Какой вздор! — Tanzen? — Потанцевать? — стараясь скрыть волнение, спросила Войцеховская. И девушку удивило то, насколько мягко он произнёс её имя. Никогда она ещё не слышала таких снисходительных интонация от штандартенфюрера. — Einen Tanz. Bitte. — Один танец. Пожалуйста. — Ich meine… Ich meine das nicht notwendig ist — Я не… Я не считаю нужным… — начала было запинаться Вика, но потом она вспомнила девушку, что пострадала от солдата. А что если тоже самое случится и с Викой? Откуда она знает, что он ничего с ней не сделает? Войцкховская коротко посмотрела на офицера. Казалось, что его предложение было искренним. — Ich tanzte mit Ihnen, Herr Osterman. — Я потанцую с вами, господин Остерман. — Хорошо обдумав всё, выдавила Вика. Она сдалась? Что бы по этому поводу сказал отец, бабушка и Богдан? Чтобы они сделали на её месте? И опять чувство вины, противное, ненавистное. Гордость так и кричала о том, что она слабачка. Что нужно было сопротивляться, но у неё не было сил. Вика не хотела страдать телесно, она очень боялась физической боли. Никто и никогда не поднимал на неё руку, а за последние дни, она уже сбилась с их счета, побоев было так много. «Он не любит непослушания, но сегодня я не в том настроении, чтобы перечить.» — Подумала Войцеховская, обещая самой себе, что это последний раз, когда Остерман так близко. Он вывел дрожащую девушку в центр обеденного зала, где заиграла приятная мелодия. Мужчина протянул руку, и девушка была вынуждена ответить на этот жест. Его рука была грубой, но неожиданно тёплой. Вика подошла к нему на пару шагов ближе, пытаясь не смотреть мужчине в глаза. Пытаясь скрыть свой стыд. Он положил вторую руку на её талию, от чего Виктория замерла, а после задрожала ещё сильнее. Она хотела контролировать свои эмоции, казаться сильной и непоколебимой, но страх в очередной раз взял верх. Вика была рабом своих чувств. Когда мелодия стала громче, они начали медленно двигаться. Виктория чувствовала давление его руки на своей талии, что так по-хозяйски расположилась там. Она чувствовала его спокойное сердцебиение, чувствовала странный, но приятный запах, который исходил от немецкой формы. Она чувствовала тепло. Виктория сгорала от напряжения, пытаясь контролировать свои пальцы, чтобы не сжимать руку штандартенфюрера. Войцеховская старалась не приближаться к нему слишком близко и со страхом ожидала, что в какой-то момент он захочет притянуть её поближе самостоятельно. Она не выдерживала. Всё, что делал Остерман — издевался над ней, ломал её дух и нагло брал своё. Голос в её голове назойливо повторял: «Я сейчас танцую с немцем. Я танцую со своим врагом». Нет, он не пускал сальных комментариев и не позволял себе большего. Командир просто вёл девушку в танце, весело напевая себе что-то под нос. А в то время Вика закрыла глаза, позволяя ему на несколько минут умерить пыл. Он ведь убьёт её, если она сейчас убежит. Убьёт или что похуже, перед смертью. Музыка уже не играла, Войцеховская открыла глаза. Нет, это точно не сон, как бы Вика этого не хотела. Он рядом, такой же, как и обычно. Серьёзный и напряжённый. — Vielen Dank, Viktoria. — Большое спасибо, Виктория. — Он мягко улыбнулся. После отошёл от девушки, которая со всех сил пыталась удержаться на ногах.