Mein Engel des Todes.

Никак не можем помириться с тем, Что люди умирают не в постели, Что гибнут вдруг, не дописав поэм, Не долечив, не долетев до цели.

Дорога в ад. Десять трамвайных остановок туда, откуда почти никто не возвратился. В трамвае было душно, слишком много людей. Новая линия маршрута, которую пустили немцы, вела в красноречивое место — «Долину Смерти»*. Женщины и мужчины понимали, что им не выжить. Яновский концлагерь** был их последней страницей в книге жизни. Они все умрут держась за руки, плача, молясь. Их детей будут избивать, убивать. Никого не останется. «В октябре 1941 года гестапо потребовало, чтобы еврейская община передала 500 здоровых молодых мужчин для отправки в трудовые лагеря, уже созданные тогда во Львове и других местах области». Концлагерь находился между железной дорогой и еврейским кладбищем. Отсюда никто не смог бы убежать, ведь территория была ограждена огромной каменной стеной, которая посыпалась битым стеклом. Мужские и женские части лагеря разделялись колючими проволоками, были и сторожевые вышки. Если и был выход, то только один — на небеса. Люди рассматривали одну из трёх частей лагеря — много служебных построек, гаражи, место, где жили СС-овцы, управляющие и охранники. Это место представляло собой огромную виллу. Мужчин отводили в четыре разных барака, женщин в два. Благо, тут была баня и склады, не было газовых камер и крематория, но был адский труд по более чем 24 часа в сутки. Никто не мог отдыхать. Работа на благо Рейха. Были и виселицы, куда приходили люди, которые устали от своего местонахождения и от мук. Их тела оставались там на несколько часов, а после закапывались их бывшими друзьями или сокамерниками. Как знак, как очередное напоминание. Кроме того, в лагере перед посылкой на работу производили проверку физически здоровых мужчин путем бега на расстояние 50 метров. Если человек пробежит в пределах норматива, а именно быстро и не споткнется, то остается живым, а не справившихся с этим заданием расстреливали. Там же, в этом лагере, была площадка, заросшая травой, на которой производили бег; если человек запутается в траве и упадет, то его немедленно расстреливали. Трава была выше колен, что, собственно, затрудняло движение. Вокруг Яновского лагеря было проволочное заграждение в два ряда, расстояние между рядами — 1 метр 20 сантиметров, куда забрасывали человека на несколько суток, откуда он сам не мог выйти и там умирал от голода и холода. Но прежде чем забрасывать, его избивали до полусмерти, вешали за шею, ноги и руки, а потом пускали собак, которые разрывали человека. Одна из самых мучительных смертей в этом месте. Очередная пытка. Ещё ставили людей вместо мишени и производили учебную стрельбу для охранников и солдатов. Заключенному давали в руку стакан, и если попадали в посудину, то его оставляли живым, а если в руку, то тут же расстреливали. При этом аргументировали, что «вы нетрудоспособны, поэтому подлежите расстрелу». Не меньшим издевательствам и истязаниям подвергались женщины, заключенные в лагере: те же формы поверок, непосильный труд, избиения и издевательства. Пытки, истязания и расстрелы в Яновском лагере совершались немцами под музыку. Обычно во двор, в центр лагеря, выводили оркестрантов. Это были заключенные музыканты. Стоя сомкнутым кругом, под вопли и крики истязаемых жертв играли они по несколько часов кряду одну и ту же мелодию — «Танго смерти» — так называли ее заключенные. Во время повешения оркестру приказывали исполнять танго, во время пыток — фокстрот, а иногда вечером оркестрантов заставляли играть под окнами начальника лагеря по несколько часов без перерыва. Арсенал мучений был необычайно разнообразен. Многие из них носили характер так называемых «шуток», которые очень часто кончались умерщвлением. К числу их можно отнести мнимый расстрел с оглушением жертвы ударом по голове доской или каким-нибудь тупым предметом, мнимое утопление в бассейне лагеря, которое часто завершалось настоящим утоплением. Излюбленным методом гитлеровских эсэсовцев являлось подвешивание заключенных за связанные назад руки. В центре каждого поля был столб с вбитым в него на высоте двух метров кронштейном, на котором и вешали людей. Немецкие бандиты «изобретали» самые изощренные методы истребления, причем все это считалось у них делом чести и поощрялось главным военным командованием и правительством.

***

Побег. Пульсирующая мысль в головах двух глупых девушек. Они устали подчиняться глупым правилам, они устали терпеть издевательства со стороны немецких солдат. Вика не относилась к числу смиренных, что добровольно служили Рейху. Она не такая и никогда не станет такой. Вика тщательно готовились к этому действию. Иногда удавалось воровать какие-то овощи, пряча их по уголкам, иногда удавалось ускользнуть за территорию их «клетки» ночью, чтобы полюбоваться ночным пейзажем любимого городишки. Пьяные по вечерам солдаты, что почти не следили за пленницами, глупые разговоры, гора еды — так выглядел уже четырнадцатый по счёту вечер пребывания Вики в ужасном месте. Людочка никогда ни на что не жаловалась, не причитала, как Войцеховская, а просто согласилась убежать, ничего не объяснив. Быть может, её что-то мучает? Или кто-то?

***

Люда уверенно шагает по коридору, смотря себе под ноги. Она знала, что тут немцы почти не появляются, что она сможет спокойно пройти, не услышав их грязных шуточек о её репутации. — Люда! — этот голос, этот хриплый и манящий голос! Её имя как всегда прозвучало с забавным акцентом, но девушка останавливается, собирая волю в кулак. Ей не удастся скрыться, ведь он уже заметил её. — Господин Фишер. — Выдавливает из себя белокурая, а её лицо заливается краской. Кажется, судьба не взлюбила девушку с самого рождения. Постоянные перипетии и череда глупых событий. Мать вечно жаловалась на то, что Люда не должна была родиться, что её отец хотел сына, а родилась она. Потому он ушёл к Надьке, местной медсестре. А Надьку, к слову, девушка любила. У неё не было друзей, только соседка Пронька, что как-то двояко относилась к Люде. Она иногда общалась с ней, чтобы девушка не слыла одиночкой. Она не поддерживала, не льстила, а просто молча была рядом. Может потому, что жалела. Но Людочка привыкла. Она гордо поднимала голову, сжимала руки в кулаки и шла в бой, закрывая глаза на трудности. На самом деле это была всего лишь маска, которая скрывала от людей настоящую ранимую и слабую натуру. Вика была первой девушкой, что не пыталась оскорбить её. За такой короткий отрезок времени они узнали о друг друге почти всё и стали друзьями. Так сказать, познали дружбу в беде. Фишер тоже не издевался над Людмилой, не пытался её задеть, не распускал руки. Он помогал ей в изучении медицины, любил её рассказы. К сожалению, нельзя было не отметить то, что он симпатизировал медсестре. Как мужчина, которого она упёрто не считала врагом. И именно из-за этого её сердце выскакивало из груди. Она нервно разминала пальцы и смотрела в пол, пытаясь укрыться от его внимательного взгляда. — Всё хорошо? Ты как-то сильно напряглась. — Спрашивает он, подходя ближе. Благо, коридоры тут большие, места много. — Всё отлично. Я просто спешу, простите. — Я тебе нравлюсь, Люда? — доносятся до неё эти четыре слова, из-за которых сердце так и норовилось выпрыгнуть из груди. Его акцент, такой милый и смешной, и его полуулыбка просто сводили с ума. Она хочет смотреть на него, смотреть, не отрывая взгляда. Людмила мечтала провести рукой по его русым волосам. Мечтала прикоснуться, хотя бы прикоснуться к лицу, на одно лишь мгновение. От него пахло кофе, хотя никогда никогда не понимал, откуда в такие времена Фишер находил его. И эта влюблённая дура хочет сделать это с тем, кто подчиняется зверским законам. Хоть он и спасал от смерти, но всё равно они были абсолютно разными, они находились на разных фронтах. Они никогда не будут вместе, даже если сильно захотят. Им не позволят. — Между нами ничего не может быть. — Поддаваясь здравому смыслу, отвечает белокурая. — С чего вы это взяли? Она чувствует его губы на своих, Он целует её нежно и мягко, боясь причинить боль. Он не хочет, чтобы девушка сбежала. Не сможет отпустить её, когда Люда так близко. Наивная и добрая Люда! Руки оказываются на талии белокурой, и теперь она понимает, что совершила огромную ошибку, не оттолкнув его. Страх последствий, страх осуждения. Её не защитит Вика, как бы ей не хотелось этого. Никто не защитит её от терзаний и мук, на которые она обрекла себя одним лишь поцелуем. Девушка отскакивает в сторону, тяжело дыша. Тепло, что доставил поцелуй, ещё не ушло. Здравый смысл тоже не вернулся. — Нет! Никогда, слышите, никогда больше не трогайте меня! — на глаза невольно наворачиваются слёзы. Ей больно от того, что она обманывает и его, и себя. Ей больно от того, что она никогда не скажет мужчине о своей любви, а будет держать всё в себе. Ей больно от того, что она позволила себе минутную слабость. И эти сомнения и боль передались Фишеру, который смотрел вслед убегающей девушке, что заставила по новому взглянуть на мир. Она просто убежала, сказав то, что врач боялся услышать. Не ожидал, рок райцентр мере.

***

Ночь. Звёзды, словно алмазы, сверкали на бескрайнем тёмном небе. Их очень много, они завораживают. Девушки перебираются через забор, помогая друг другу. Как же им удалось сбежать? Дело в том, что Людочка выполнила все обязанности, а потом ушла, ссылаясь на головную боль. На самом деле она не хотела встретиться на ужине с Вильгельмом. И в то время пока Вика накрывала на стол, Люда уже собирала еду в маленький мешок, который девушка спрятала в подсобке. Туда заходили только те, кто жил в этом крыле. Вечером Войцеховская стояла на своём привычном месте. Она невольно вспомнила про танец, что был несколько дней назад. Она вспомнила то волнение, граничащее с постыдным удовольствием. Её терзала совесть за своё согласие, но рядом с Остерманов Виктория была согласна на всё, только пусть мужчина не трогает её более. Основную причину её раздумий, а именно штандартенфюрера, вызвали в Яновский концлагерь по «делам особенной важности», поэтому девушка могла спокойно дышать. Войцеховская больше не чувствовала былого напряжения, не чувствовала себя беззащитной. Вечером, когда все солдаты уже были пьяны, девушки расходились по своим комнатам, но у Вики и Люды был другой план. Они знали, что солдат, который приходит на ночную службу, ещё не появится семь минут. Он будет докуривать свои сигареты, потом возьмёт воду и станет на вахту. Сложнее было пробраться к выходу. Там-то и было больше солдатов, которых поставили охранять парадный вход. По территории их было мало, что несказанно радовало. Девушки сразу поняли, что это не вариант, поэтому во время одной из прогулок нашли лазейку через забор. Всё делалось быстро, адреналин в крови зашкаливал настолько, что истерическая улыбка не слазила с лиц подруг. Так же не оставляло и сладкое чувство возможного освобождения. Дорога — свобода. Наконец-то. Они бегут, босые, ветер ласкает их лица. Подруги стараются тихо ускользнуть, чтобы не быть замеченными. Как ни как, ещё не настал комендантский час, поэтому девушки были целиком и полностью уверенны в своих силах. Их путь лежал к вокзалу, где подруги смогут спрятаться в маленьком лесочке рядом. На худой конец будут идти пешком, следуя рельсам. Они продумали каждую мелочь, не досыпали по ночам. Они действительно надеялись на спасение! Наконец они смогут найти покой рядом с теми же партизанами! Сердце билось чаще от мысли о том, что они больше не будут следовать дурацким правилам. Что они больше не будут служить немцам. Ни сегодня, ни завтра. — Stehen! — Стоять! —  мужской голос и выстрел звучат слишком громко. Девушки бегут ещё быстрее, игнорируя все грубые слова и приказы в их адрес. Они хотели свободы. Они обязаны получить её! Выстрелы. Их было слишком много. Один раз пуля чуть не попала в Вику, но девушка не боялась. Они обе не боялись. Мечта и желание быть свободными не давали покоя. Они слышат лай собак, теперь уже наставало понимание опасности. Псы могут быть быстрее. Псы могут догнать и растерзать их на маленькие кусочки. — Быстрее! — кричит Вика, наблюдая за Людой, которая из последних сил старается догнать подругу. Ещё один выстрел и Вика больше не слышит бега Людочки за своей спиной. Она оборачивается, и видит свою подругу, на животе которой появляется огромное алое пятно. Войцеховская поворачивается и кричит, в то время как вторая пуля попадает белокурой в руку. Она чувствует эту боль, она чувствует то, как Люда страдает. Медсестра падает на холодную землю, и Вика подбегает к ней, садясь рядом. Сбившееся дыхание, слёзы в её глазах. Войцеховская слабо верит в то, что видит. Всё происходит слишком быстро, и полячка не успевает среагировать. — Н-не сдавайся. — Выдавливает из себя белокурая, пытаясь скрыть настоящую боль. — Помни, что ты самая сильная, кого я вообще встречала. Помни о моих словах. Ты должна жить. — Послушай, тут есть одна, Фроська. Пальцы веером расставила, мол, спит с Остерманом, поэтому ей всё можно. — Белокурая до блеска вычищает посуду. — Сейчас она в другом доме, ты её не увидишь пока что. Рыжая такая, все ей подчиняются, и она чувствует себя увереннее в этом бабском царстве, где все друг на друга наговаривают. — Она спутница штандартенфюрера? — как-то тихо спрашивает Вика, вытирая тарелки, которые ей передавала медсестра. — Нет, ты чего. Просто обычная грудастая девчонка, ничего не умеющая, мстительная и слишком острая на язык. Похоже, ему такие очень нравятся. — как-то лукаво улыбается Люда. — Это был всего лишь танец, ничего более. — Ага, и всего лишь задумчивый взгляд, который устремлён только в твою сторону. Послушай, Виктория, ты можешь этим пользоваться. Никто не говорит, что ты должна сразу прыгнуть в его койку, нет! Просто завоёвывай его внимание, будь собой и не отдавайся ему в руки сразу. А потом уже, когда он в тебя влюбится, умело манипулируй. И всё, свобода в кармане. — Не говори чушь, Люда. Это слишком! Она не плачет, она не кричит, лишь лихорадочно трясёт уже мёртвую медсестру за плечи. Звери, дикие звери, что убили её последнего близкого человека! Они не оставили никого в живых. Они издеваются, они забирают у черноволосой желание жить. Такими темпами и с ума сойти не сложно, она уже почти потеряла контроль. Сколько ещё нужно страдать, чтобы они остались довольны? На руках Вики кровь. Кровь её подруги. Из-за Войцеховской они убежали. Из-за Викиного нежелания быть рабыней. Только из-за её девичьего упрямства. Из-за нежелания покориться и забыть о том, кем она была раньше. Из-за нежелания верить в своё прискорбное положение. Они надеялись изменить ход событий. Она чувствует знакомые руки, которые поднимают её с холодной земли. Знакомый взгляд синих глаз, которые Вика готова проклинать каждый день, не жалея своих сил. В некоторой степени, к сожалению, он очаровывал, но более устрашал. Девушка видит группу из пяти солдатов, один из которых как-то небрежно хватает за руку медсестру, протаскивая её по земле. И не только это вывело девушку из себя. Присутствие Остермана тут не предвещало ничего хорошего. Когда это он успел вернуться? Она видела этот злой огонь в его глазах вот уже во второй раз. Его руки хватают девушку за локоть, до боли сжимая его. Войцеховская стояла лицом к лицу со своим ночным кошмаром, и всё происходило наяву. Сейчас он не был таким нежным, как во время их первого танца. Он излучал гнев и негодование. И ветер не был уже таким тёплым, он пробирал до костей. Девушка плачет, слёзы льются ручьями по её бледному лицу, губы дрожат. В очередной раз Вика настолько беспомощна и слаба перед ним. Внутри вина раздирала на части. Внутри боль от потери. Всё, что накопилось за то болезненное время вышло наружу. Она не избавится от воспоминаний, от вины, от страха. Причиной безысходности был штандартенфюрер Остерман. И теперь она горячо нуждалась в пилюле под названием «месть». Он убил ту веру в себя и в светлое будущее, он убил всех её близких, не пощадив даже горячо любимую бабушку, поэтому безумная мысль о том, что он пожалеет о своих поступках не оставляла Вику. Он умрёт. Он умрёт от её рук. Она точно уверенна в том, что убьёт его, даже не моргнув глазом. Она сделает это, забыв о заповедях и о том, что это грех. Она не остановится ни перед чем. Она не побоится причинить ему боль. Она заставит его страдать морально и физически. Он поплатится за всё содеянное.