Mein Engel des Todes.

Убийство зовет убийство, но нечего утверждать, что резаться и рубиться — великая благодать. У всех, увлеченных боем, надежда горит в любом: мы руки от крови отмоем, и грязь с лица отскребем, и станем людьми, как прежде, не в ярости до кости! И этой одной надежде на смертный рубеж вести.

***

В темноте кухни почти ничего не было видно. Рука тянется к верхней полке, где лежат мучные изделия. Голод превращается в страх за свою жизнь. И человек это прекрасно понимает. Ах, каким же райским наслаждением стал обычной свежий хлеб. Человек с жадностью откусывает его, тщательно пережевывая. Благо, в такое время все спят. Но сейчас человек не испытывал ничего, кроме радости. Он съел царскую роскошь — хлеб, который людям не давали уже много месяцев. Им доставались или огрызки, или совсем сухари. Человек благодарит Бога, поднимая голову вверх. Такая возможность уже вряд ли появится ещё раз. — Кто из вас, глупые девицы, посмел нарушить правила о том, что воровать нельзя? — Фроська кричит, злобно смотря на всех тех, кто действительно боится её гнева. Но только не новенькая. И рыжую это изрядно достаёт. — Признавайтесь, или всем будет хуже. Вы же знаете! Молчание. Никого смелого нет? Хотя, девушка знала, что эти тупоголовые и запуганные дамочки вряд ли сознаются. В скором времени они донесут друг на друга, и вся проблема решится. — Я украла этот хлеб. — Голос принадлежал новенькой, что уверенно вышла из толпы. Много пар глаз с неким непониманием смотрели на девушку, которая только что подписала себе неминуемый приговор. Фроська победно ухмыляется, складывая руки на груди. Всё-таки эта девчонка ещё и воровкой была. «Что он в ней нашёл?» — пронеслась мысль в рыжей голове. Что он нашёл в этих густых, но немного запутанных волосах? Что он нашёл в этой тощей фигурке, на которой мешком сидело уже не новое платье? Что он нашёл в её серых глазах, в которых горел азарт и восторг, несмотря на своё прискорбное положение? Она была обычной мышью среди толпы таких же. Обычная!

***

Вике нужен был риск, который заставил бы бурлить кровь в жилах. И Вика не боялась. Она стала сильнее, как бы смешно это сейчас не прозвучало. События её жизни сделали существование почти что невозможным, и иногда девушка задумывалась о том, что она вскоре может потерять рассудок. Или уже потеряла, чего хуже. Вряд ли она когда-нибудь решилась бы на то, чтобы испачкать свои руки в крови, но соответствующие обстоятельства вынуждают девушку идти на соответствующие действия. Она желала возмездия, справедливости. Она хотела сделать то, что назойливо пульсировало в голове — «убить своего врага». И эта Фроська. Какие черти принесли её сюда? Неужели судьба в очередной раз хочет помешать её планам? Неужели она недостойна того, чтобы освободить хотя бы часть людей от этого тирана? Громкая пощёчина раздаётся в тишине помещение. Её бьёт эта рыжая вертихвостка, не скрывая всего презрения и настоящего триумфа. Вика сейчас заступилась за совсем незнакомую ей девушку. Вчера ночью она всё-таки увидела несчастную, но решила не доносить на неё. Она не такая, как они. И черноволосая приняла это как должное. Приняла её кражу, приняла и насмешки Фроськи, отдавая себя на растерзание. Есть ли это благородство? Есть ли в её поступке хоть какая-то логика? Хоть доля самопожертвования? Войцеховская считала себя мученицей. Правильно ли это? Но причина была одна — боль отрезвляла и напоминала, ради чего она ещё жива. Удар в живот — и девушка чувствует боль. Она разноситься по телу молниеносно. Боль закаляет. Вика падает на колени, пытаясь возобновить дыхание. Она закашлялась, хватаясь за живот. Всего-то страдания из-за других. Вика должна привыкнуть. Ещё один звонкий удар — и уже на второй щеке виднеется покраснение. Губа Виктории разбита, и чувствуется металлический привкус во рту. Она — победа. Она станет победой для самой себя. Она гордо несёт своё имя и не должна забывать о его значении. Фроська не останавливается. Кажется, что ей нравится бить и приносить страдания другим. Достойная подружка для Остермана. По сути, она ничем не отличалась от штандартенфюрера. Рыжая хищно улыбается, завидев накатившую слабость на свою соперницу. Девушка еле держится, кусая внутреннюю сторону щеки чтобы не терять сознание, но вряд ли Фроська остановится. Она выбьет из неё всё желание жить, а потом посадит в тёмный и холодный подвал. Покажет всем, что будет, если они задумают нарушать правила. Нет, Вика не сдастся. Не сегодня, не сейчас. Она сильная. Она должна бороться. Она должна вытерпеть то, что ей полагается. Она ещё покажет этой рыжей, кто победит. Своя война между ними началась. Назад пути нет.

***

Тёмное помещение без лампочек не пугало Войцеховскую. Холодный пол и сырость тоже. Маленькое окошко в правом верхнем углу было единственным источником света. И даже такие обстоятельства не пугали Викторию. Всего одна ночь, всего-то часы, минуты и секунды, летящие только вперёд. Она гордилась своей смелостью и глупым, на первый взгляд, благородством. Вика спасла какую-то незнакомку, которая вряд ли бы призналась. И не факт, что незнакомка была бы такой же стойкой. Виктория была уверенна в том, что та точно не хотела бы отбывать наказание. Сколько же Войцеховская тут сидит? Час или два? А может и больше? Здесь есть только деревянная лавочка, на которой и расположилась девушка, скромно поджав ноги под себя. Раны неприятно ныли, девушка не могла найти положение, чтобы ничего не болело. Вика поняла, что завтра на её маленьком теле появятся огромные синие синяки, которые будут напоминанием о том, что она сделала. Станут показателем жестокости, которая вошла в обыденное течение жизни. Шаги за стеной заставили Викторию напрячься и забиться в угол. Кто ходит по нижним этажам в такое время? Кого занесло сюда? Шаги всё громче, и по телу Вики проходит неприятная дрожь. Каждое движение приносило новую волну дискомфорта. Штандартенфюрер в неизменно серой форме, со сложенными за спину руками стоит в проходе. От взора леденяще синих глаз не укрывается и то, как Виктория шипит, пытаясь приподняться на локтях. Ох, этот взгляд. Этот настырный, но до жути холодный взгляд, от которого хочется спрятаться. Бежать некуда, они только вдвоём в этом подвале, на этаже тоже людей нет. Что он хочет с ней сделать? Услышит ли её крик помощи хоть кто-то? Пришёл он, чтобы добить? Остерман молчит, всё ещё продолжая смотреть на Викторию. Удивлён её боевым раскрасом? Удивлён же, она видит. Но на его лице, как и прежде, нет эмоций. Нет ничего, за что можно было бы ухватиться. И нет сил, чтобы даже отвернуться от него. Войцеховская не сразу замечает в его руках какую-то коробочку. И в руках мужчины это выглядит подобно шкатулке Пандоры, ей богу. Инстинктивно Вика напряглась. — Wofür hat sie dich angerührt? — За что она тебя тронула? — его голос эхом отбивался от стен. Молчит. Нет, она ничего не скажет, она не заговорит с ним. Будет молчать до поры до времени, а потом скажет этому немцу всё, что думает. Он приближается, и девушка сильнее вдавливается в холодную стену. Ей не сбежать, не спрятаться. В своих мыслях она такая смелая и уверенная, а на деле, при нём, она и слова связать не может. От его присутствия рядом Виктория будто парализована. Будто мир вокруг замирает, стоит ему приблизиться. Подносит руку к её лицу, проводит пальцами по красным щекам, заставляя девушку вздрогнуть. Что же он творит? Что себе позволяет этот немец? И теперь Вика могла рассмотреть его поближе. Тёмные волосы, как всегда идеально уложены, прямой нос, заметные сразу скулы. Черты лица красивы. Штандартенфюрер был привлекателен, спору нет. Что же, Богдан такой внешностью не обладал. В нём всегда было что-то милое, например веснушки, которые появились только на сильном солнце летом. Что-то ребяческое. Далее всё происходило, как в тумане. Остерман принёс с собой аптечку. Слишком аккуратно прикладывал перекись к губе, рана на которой продолжала ныть. Вика позволила ему прикасаться к себе, быть ближе, так как она была даже не в состоянии сдвинуться с места и что-то ответить. Мужчина слишком пагубно действовал на неё. Она чувствала дикую слабость в теле. Совсем сошла с ума, душа окаянная! Забылась от его прикосновений, забыла свою цель! Она же хочет убить его, так почему же разрешает ему даже стоять рядом? Мысли спутались, и девушка предприняла попытку вырваться из этого неприятного кокона, кричать, убегать от Остермана куда глаза глядят. Видимо, не судьба. Мужчина улыбнулся от того, как она скривилась и поморщила свой носик. И рядом с ней он позволял быть себе чуть-чуть добрее. Самую малость.

***

Эта девушка вызывала в нём смешанные чувства. С одной стороны, он хотел посмотреть на то, как её кто-то сломает, как она всё равно будет сопротивляться, гордо заявляя о себе. А с другой стороны, он хотел защитить её от той же обезумевшей Фроськи, которая слишком заостряет на полячке своё внимание. Она не имеет никаких привилегий перед остальными, хотел было переубедиться себя Остерман. Ну, конечно, ко всем же приходят штандартенфюреры обрабатывать раны! Она выглядела ужасно. Измученная, избитая, растрёпанные волосы разметались по плечам. Но всё же Виктория не теряла свою красоту, которой её щедро наградила природа. А волосы, она явно их обрезала! Они стали на порядок меньше. И даже эти раны на её лице прибавляли некую таинственность. Кто она вообще такая? Откуда столько воинственности? Уже не ребёнок, но и не взрослая женщина. Это было видно даже невооружённым глазом. Виктории было от силы лет семнадцать, на больше она и не выглядела. Тело уже более-менее сформированное, фигурка у девицы тоже ничего. Её серые глаза, внимательный, а иногда и презрительный взгляд, удивлял. Как она может перечить тому, в чьих ладонях находится её судьба? Как она может сопротивляться правилам и устоям? Откуда в ней столько решительности, столько желания жить? И он соврёт, если скажет о том, что она не вызывает у него интерес. Ему нужно было знать, как она, не только из-за ценности знания немецкого языка, а и просто, без видимой причины. Как она становится частью суровой системы. И как отвечает обидчикам. А этот танец. Как Виктория дрожала в его руках во время того, как играла приятная мелодия. Она двигалась плавно, бесспорно, и он засмотрелся на неё, не скрывая интерес. Наслаждался, как она смущённо отводит взгляд, замечая на себе столько внимания. И сейчас она в очередной раз беспомощна. Сидит одна, её обхаживает сам штандартенфюрер, а полячка даже сказать что-то не хочет. Или просто боится его гнева, счастливым свидетелем которого она стала? — Wie heißen Sie? — Как вас зовут? — Неуверенно спрашивает Виктория, поджимая губы. Она вцепилась своими маленькими руками в лавочку, боясь того, что Остерман причинит ей вред. Глупая. — Günter. — Гюнтер. — Отвечает ей мужчина, складывая медикаменты в аптечку. Да простит его Фишер за то, что без разрешения забрал лечебный чемоданчик. Девушка молча отводит взгляд, в которой раз за это время. Смятение на её лице, непонимание происходящего? Штандартенфюреру тоже казалось, что это какой-то глупый сон, что он не может стоять рядом с полячкой, рядом с врагом. Да ещё и помогать ей! Было что-то в Виктории от ведьмы, от нечистого. Почему к ней так тянет? И глупо было бы даже предположить, что полячка не удивлена присутствием тут немца. Что она не удивлена тому, что дала ему трогать себя и промывать раны. Покорилась? Что же сподвигло её на такой решительной шаг? Какие на небе сошлись звёзды? Штандартенфюрер ухмыльнулся, выходя из подвала. Пусть посидит, подумает, а он пока проветрится и забудет очередную из своих ошибок по отношению к этой польской девице.