Mein Engel des Todes.

Я хочу рассказать о себе, Ты ведь многого не знаешь. Так случилось в моей судьбе, Что с тобою мы повстречались. Я лишь только хочу приоткрыть Ниспадающую завесу, Хоть и нравится тайной мне быть, Разжигая твои интересы. Я такая, какая я есть — И смириться тебе придется, Что порою находит спесь, Иль обида в душе проснется.

Вика долго думала о происходящем. Штандартенфюрер просто приказал ей ехать с ним, словно девушка отныне стала его рабой. Она пыталась возразить что-то, но мужчина грубо заткнул её и велел садится в машину и ждать. Когда-то бы она подумала о побеге, но сейчас не было сил. В голове возникла картина смерти Людочки, но девушка знала, что делать. Она быстро отвлеклась от ужасных мыслей, просто посмотрев в грязное окно машины, в которой её привезли. На людей, что опустив голову проходили мимо. Что же они тут забыли? На улице было солнечно, несмотря на то, что уже наступил сентябрь. Прошло лишь два с лишним месяца, а по ощущениям Виктории больше жизни. Остерман вышел из парадного входа, надевая свою неизменную фуражку, свысока смотря на окружающий мир. Светло серая форма, ненавистный крест под сердцем, красная повязка на руке со свастикой — кому-кому, а ему эта одежда действительно шла. Этому фашисту, которого по-другому Вика представить не могла. Водитель никак на отреагировал на появление Войцеховской, потому в салоне всё время царило молчание. Девушка не могла сдвинуться с места, когда в машину сел штандартенфюрер. Он кивком поприветствовал водителя, приказал что-то солдату, который пришёл вслед за ним, и машина тронулась. Между ними было едва ощутимое расстояние. Вика могла поклясться, что одно невероятно движение и их плечи соприкоснутся. Эта маленькая вылазка казалась вечной. Мелькающие пейзажи за окном и запах табака от немцев начали раздражать. Но что же она может сделать? Не выпрыгнет из машины, не сможет убежать — ей просто не дадут. После чёрной полосы непременно наступает белая, Войцеховская неустанно убеждала себя в этом. По утрам так особенно. Умирать она не собиралась, ведь дети, дети, которых она так хочет, они же будут спрашивать о войне! И Вика уверенна, что подарит им всё тепло, на которое способно её сердце, покрывшееся корочкой льда за короткий срок. Она молила небеса почувствовать хотя бы что-то кроме страданий. Чтобы у неё было будущее. Но сейчас хотелось убежать ещё больше. Серое задание, именуемое концлагерем, не внушало ничего, кроме животного страха. Девушка отчаянно пыталась понять мотивы штандартенфюрера, но ничего не выходило. Он грубо схватил её за локоть и вытащил из машины. — Du wirst hintergehen und schweigen. — Ты будешь идти сзади и молчать. — Зловеще, но всё же шёпотом, произнес мужчина. И Вика понимала, что не собирается делать так, как он сказал. Казалось, что всё вокруг потеряло былые краски. Серое помещение, тусклый свет одиноких ламп, толпа дрожащих девушек. Это ли заслужили невинные люди? Оберауфзеерин, начальница женского блока, лучезарно улыбается Командиру. Она рада встречать гостей, которые появляются тут не сильно часто. О жестокости этой женщины наслышан и гудит весь их городок. Она является ночным кошмаром для всех из-за своей жестокости. Женщина верит, что евреи — самая грязная нация. Одно дело, если бы она просто наказывала, но оберауфзеерин любила «позабавиться». В ход шли слишком ужасные игры. Оферауфзеерин Вика представляла совсем по-другому. Это должна была быть не сутулая женщина тридцати лет, напротив — младше. В её глазах должен гореть дьявольский огонь, под стать тому, что в глазах Остермана. В блекло-зеленых глазах этой читалась только усталость. Она должна быть соблазнительной, жестокой и умной немкой. Она должна быть самой настоящей правительницей персонального ада. Незнакомка вообще не подходила под все то, что нафантазировала себе черноволосая. Она была худой, с короткими светлыми волосами, длинным носом с горбиком, тонкими губами и бледным лицом. Совсем не привлекательная, но солдаты любезно улыбались ей в ответ, пока Остерман о чём-то беседовал с обычной отрешённостью. Дело в том, что эсэсовцам нужна была прислуга, и сегодня они пришли в конкретно назначенное время, когда производилась дезинфекция.* Толпа голых и смущенных девушек забавляла немцев, а Вика просто пыталась не обращать внимание на чужую наготу. Лишь мысленно сожалела, что ничего не может изменить. И эта безысходность пугала. Пугала до чёртиков тем, что руки Виктории были связаны. Она не собиралась подчиняться чужим правилам, не собиралась подчиняться системе, которая уничтожала каждого противника. Она не могла переступить через свою гордость и просто смириться, ведь борьба — это адреналин; это кровь, бурлящая в жилах. — Diese. — Эта.— Сказала Виктория и её сердце в очередной раз ушло в пятки. Под пристальными взглядами штандартенфюрера, солдатов и оберауфзеерин, Войцеховская гордо поднимает голову, в очередной раз напоминая о своей непокорности. Черты лица, её лица. Тамара, это точно она! И девушка готова была рыдать от счастья из-за того, что встретила этого бедного ребёнка тут. Казалось, что эта девчонка повзрослела и давно уже не выглядела на свои года. В копне тёмных волос Вика заметила несколько седых прядей. Седых прядей у этой милой девчушки, что всегда защищала младшую сестру. Оферауфзеерин толкает её в спину и Тома выходит ближе к солдатам, пока Вика пытается скрыть свою радость за маской полнейшего безразличия. Сердце норовит выпрыгнуть из груди, это приятное волнение обволакивает. — Herr Ostermann, passt sie Ihnen? Sie ist ruhig und still, und macht sie jede Arbeit. — Господин Остерман, она вам подходит? Спокойная и молчаливая, выполнит любую работу. — Сладко произносит начальница, улыбаясь своими кривыми жёлтыми зубами, по всей видимости от сигарет. Солдаты о чём-то переговариваются, но очень тихо, и как-то хищно всматриваются в тело Тамары. Она молчит. Просто молчит, руки безвольно болтаются, губы все так же сомкнуты в одну ровную полоску. Сколько всего ей стоило пережить, чтобы оказаться тут и обладать стальной выдержкой? Неужели она не заметила Вику? — Ja. — Да. — Произносит штандартенфюрер после долгого молчания. Иногда он переводил свой взгляд на Викторию, но это её уже не пугало, как ранее. Она научилась смотреть на него в ответ, уже с нескрываемым вызовом. Она подходит ему! Подходит! Вика заберёт Тамару отсюда, заберёт её и больше не отпустит. Никогда. Последний отголосок прошлого, последнее напоминание. Войцеховская знала, что не позволит никому обидеть Тому. Выходили из серого здания все вместе. Солдаты держали истощённую Тамару под руки, и как-то грубо запихнули её в машину. Вика уже хотела сказать им что-то, но сильная рука перехватила её и резко развернула к себе. Ох, эти холодные голубые глаза встречаются с её серыми. Опять сердце норовит выпрыгнуть из груди из-за волнения. Он зол. Он очень сильно зол, и Вика видит это. — Du hast meine Befehle übergehört, dumme Mädchen! — Ты ослушалась моего приказа, глупая девчонка! — прошипел штандартенфюрер, до боли сжимая руку Вики. — Lassen Sie mich! — Отпустите! — шипит девушка, пытаясь вырваться. — Ich bin kein Hund, um mir die Befehlen zu geben. — Я не ваша собака, чтобы мне приказывать. Он вновь ударил её, Виктория отшатнулась. Слёзы мгновенно брызнули из глаз и губы предательски начали дрожать от накатывающего страха. — Ich werde mit dir umgehen! — Я разберусь с тобой! — в эти слова мужчина вложил всю свою ярость, и от интонации Вика невольно вздрогнула. Нет, она не должна бояться. Она спасла чужую жизнь. Спасла невинного ребёнка. Она всего лишь спасла, хоть и ослушалась приказа. Увы, Остерману придется привыкнуть к тому, что ей нельзя говорить, что делать. Она будет самым последним человеком, который послушает его. И Войцеховская понимала, что ничего хорошего его слова для неё не сулят.