Mein Engel des Todes.

Долгим взглядом твоим истомленная, И сама научилась томить. Из ребра твоего сотворенная, Как могу я тебя не любить? Быть твоею сестрою отрадною Мне завещано древней судьбой, А я стала лукавой и жадною И сладчайшей твоею рабой.

Переезд в большой дом, от которого так и веяло старостью и неприветливостью отразился на здоровье Виктории. От всех нервов она побледнела ещё больше, похудела и чувствовала себя ужасно. Казалось, если начнется сильный ветер, то он попросту сдует её. Старое здание Вика, штандартенфюрер Остерман, Тамара и Фишер, увидели сразу, ведь оно отличалось особенным цветом и размерами от остальных домов. Ирена Вербицкая, пожилая хозяйка родового поместья, от которой веяло неприятной отрешенностью и неуважением стояла на каменных ступеньках. В руках она сжимала что-то похожее на чётки. Что же сподвигло её на такой решительный шаг, чтобы приютить немцев? В первую очередь, она думала не о себе, а о своей дочери Вацлаве, которую она оберегала от всех несчастий, которые могут встретиться на её пути. Вацлава готовила еду гостям, пока старшая Вербицкая молча проводила прибывших издалека в дом. Внутри было так же холодно, как и на улице. Никакой камин не согревал построение. На стенках были увековечены все представители рода Вербицких, начиная с 17 столетия. Величественные шляхтичи, гордо смотревшие с полотна на гостей, так и говорили, что чужим тут не место. Но чужие уже на пороге и никакие картины их не остановят. Вика чувствала себя неудобно и вечно выглядывала Тамару, которую придерживал Фишер, чтобы она от бессилия не упала. Штандартенфюрер вёл себя более, чем спокойно, сложив руки за спину в замок. Он ходил по поместью, приглядывался к каждой вазе, каждой картине и каждому ковру. Ирен же более напористо перебирала чётки, чтобы успокоиться. Никогда бы она не подумала, что её родове гнездышко станет убежищем немцев. Вскоре в помещении появилась Вацлава, которая тихо представилась и выдавила что-то на подобии улыбки. Тёмное платье, потёртое на локтях, красивый и изящный браслет на её тонком запястье привлёк внимание Остермана. Он подошёл и галантно представился, целуя девушку в её белоснежную ручку. Вике показалось, что она начинает злиться. Уж слишком с почтением он делал это, словно боялся испугать юную Вацлаву, которая расплылась от счастья под неодобрительный взгляд матери. Внутри у Виктории всё сжалось, она попыталась выдохнуть и стиснуть зубы, чтобы ничего не предпринять. Комплименты по поводу Вацлавы окончательно вывели Войцеховскую из себя. Она прожигала девушку взглядом, сжав зубы. Неужели она ревнует? Ревнует к этой Вацлаве? Нет, этого просто быть не может — она не может ревновать штандартенфюрера! Он для неё — тиран, бездушный и корыстный враг! Гюнтер был единственным, кто обращал на неё внимание, а теперь он переключился на эту девушку, в жилах которой текла действительно благородная кровь. Вацлава была намного лучше Войцеховской — черноволосая это сразу поняла. Но с каких же это пор она перестала ненавидеть Остермана? Наоборот, в этот момент её ненависть плескалась внутри, обжигала и пронисила неприятные новости в её голову. Но чтобы ненавидеть — нет, это уже была не ненависть. Что-то другое, не известное ранее.

***

На неё давили стены. Определенно, они давили, заставляли жадно хватать ртом воздух. В груди всё сжималось, а сердце кололо от нервов, которые ей нужно будет пережить. — Diese Medikamente sind für ihr sehr notwendig. — Тамаре очень нужны эти лекарства. — Вика смотрит в пол, боясь сказать что-то неправильно. — Ich bitte Ihnen mir helfen. — Я очень прошу вас помочь мне. Он уже расположился в своём кабинете, который любезно предоставила госпожа Ирена. Длинные книжные полки, деревянный стол и окна, выходящие в сад, где все деревья уже сбросили листву. Остерман сидел в кресле, сложив руки в замок. На дубовом столе расположились предметы роскоши, которые придавали особенный шарм интерьеру.  — Tamara? Wer ist das? — Тамаре? Кто это? — он склонил голову и продолжал пронзительно наблюдать за каждым движением пленницы. — Diese kranke Frau. — Та больная девушка. — произносит Войцеховская. — Fischer hat mir nichts gesagt. — Фишер мне ничего не говорил. — Ich bitte Sie, herr Osterman. Ich beschwöre, ich mache alles, was Sie wollen! Helfen Sie ihres Leben zu retten! — Я вас очень прошу, господин Остерман. Я умоляю вас, я сделаю всё, что хотите! Помогите сохранить её жизнь! — она погорячилась, определённо, но цель спасти Тамару была выше всех её принципов. — War das alles? — Всё? — ухмылка, появившаяся на его лице, отнюдь не радовала, а пугала. — Dann nihmst du diese Box. — Тогда возьми эту коробку, — он указал на стоящую на стуле, — Und entpackest die Box in den Raum. — И распакуй её в комнате. Приходи в этом сегодня вечером, в этот кабинет. И тут её мир рухнул. Он разломался на две части с треском, заглушающим её разум. Нижняя губа девушки дрожала, она не знала, что ответить, лишь взяла коробку и сильно сжала её, чтобы не уронить. Вика знала, чего требует от неё немец. Он хочет, чтобы девушка отплатила за его доброту своим юным телом. Ему только это было и нужно! Что же Вика могла сказать или сделать? Она не сможет пойти против его воли, она не сможет отказаться! Нет больше надежды, на мной исход. Придётся продастся за лекарства, чтобы сохранить жизнь Тамары.

***

Войцеховская долго смотрела на своё отражение в зеркале. Платье изумрудного цвета, которое подходило ей по фигуре, было сделано из лёгкой ткани. Оно очень подходило под ее бледную кожу, создавая контраст. Платье облегало худощавую фигуру, особенно подчеркивая хрупкий стан и выпирающие ключицы. Виктория никогда не считала себя красивой, напротив, она думала, что никогда не встретит того, кто её полюбит. Девушка была зациклена на учёбе, почти не общалась со своими одноклассниками. Её любил только Богдан, её Богдан, который принимал её такой, какой она была — юной, умной и напористой. А ещё эта Ирена. Каждый раз она прожигала девушку взглядом, бормотала себе что-то под нос, принося ей постельное белье. А сегодня в обед она бесшумно прошла в комнату, кинула тряпку и дала ведро в руки, чтобы Войцеховская сама убирала. Мол, Ирене она точно не барыня, чтобы бегать и делать всё ради того, чтобы Вике было удобно. И эта Вацлава, недобро смотревшая в её сторону. Дочь Вербицкой видимо поняла, что Виктория тут не просто так, и черноволосая как-то относится к Остерману, раз уж она везде стояла рядом с ним. Войцеховская нервно поглядывала на часы, боясь назначенного времени. Что её ждёт? Неужели сегодня она станет настоящей немецкой подстилкой, которую будут презирать? Но она же всего лишь хотела помочь своей подруге! Она никогда бы не сделала этого просто так, ради своего удовольствия! Однажды ночью она думала, что было бы, если бы во Львов не пришла война? Если бы она просто встретила Остермана на улице, влюбилась бы, если бы он не был фашистом? Они бы гуляли, разговаривали, кто знал, чем бы это закончилось. Может, он бы даже понравился её семье! Сейчас же её обесчестит штандартенфюрер, немец, её враг, а она ничего не сможет сказать ему и возразить хоть что-то. Она будет молча, стиснув зубы, принимать вызов своей нелёгкой судьбы. Она будет молча принимать взгляды Ирен и Вацлавы, в которых будет читаться немая насмешка.

***

Девушка вошла тихо, дрожа от страха и от непонятного сквозняка, который пронзал до костей. Холод проникал внутрь, от чего Виктория ёжилась. Остерман же стоял у окна, смотрел на небо, усеянное яркими звёздами. Вика села на ближайший стул, ведь боялась упасть: ноги вовсе не держали её. В поле зрения девушки попал профиль Гюнтера. Даже с этой стороны он выглядит более, чем привлекательно. И, словив себя на этой неприятной мысли, она перевала взгляд в пол. — Viktorija, du ging in der Zeit. — Виктория, ты пришла вовремя. Эти слова застыли в воздухе, окутав Вику атмосферой неизведанного. — Ja, ich versuchte. — Да, я старалась. Она встаёт со стола и подходит на шаг ближе к Гюнтеру, который с удивлением наблюдает за её манипуляциями. Войцеховская не знала, о чём же он думает. Что же он хочет сделать с ней: растерзать или же помиловать, что было маловероятно? Дрожащими руками расстёгивает первую пуговицу своего красивого платья, прячет глаза, в которых застывают слёзы. Стыд за всё происходящее наполняла её до края, и она прекрасно понимала, что не сможет простить самой себе такую глупость. Что не сможет повернуть время вспять и изменить своё поспешное решение. Чуть позже платье сползает до уровня груди, Войцеховская глотает слёзы, но благо этому суждено было закончиться. Гюнтер подходит к ней и резко останавливает её дрожащие руки. — Genug. Denkst du, dass du für meine Güte so bezahlen wirst? — Довольно. Ты подумала, что за мою доброту будешь платить таким способом? — в его голосе были нотки гнева и раздражения. — Wenn würde ich gewollen, dann würde ich das gemacht, und fragte deine Zustimmung nicht. — Если бы я хотел, то давно бы уже сделал это и не спросил твоего разрешения. И когда она опять была слаба, когда позволила манипулировать своим телом, он прижал её к себе, так нежно, будто боясь того, что Вика убежит. Она согревалась от тепла мужского тела, он гладил нежную кожу на её плечах, от чего Вика вздрагивала. Такие приятные ощущения, которые ей дарил враг. Войцеховская едва ли держала себя в руках, чтобы не раствориться от чувства лёгкости. Мнимой легкости, когда разум молчит и ничего не возражает. Она позволила себе плакать: скатываться горячим слезам по бледной коже. Она позволила Гюнтеру провести пальцем по её щекам, чтобы вытереть мокрые дорожки. Его прикосновения были такими нужными — ей хотелось чаще. И когда губы штандартенфюрера находят её уста, когда ощущения поцелуя расползаются по телу, когда Вика поддаётся этому порыву — она забывается в его руках, в его сильных руках. Мир плывёт вокруг них. И когда её тонкие пальцы чертят линию скул, он молча стоит, слегка улыбается. Войцеховская понимает, что сама же загоняет себя в угол. Сама же делает то, что не нужно. Она позволила себе поцелуи, она позволила себе его прикосновения. И до чего же было приятно чувствовать, что он рядом и не обидит тебя. До чего же приятно чувствовать то, что внутри всё ожило. Всему причиной вражеские губы. Облегчение наступило после, когда она приняла факт того, что ничего смертельного не произошло. А в своей комнате она лежала в холодной постели, проводила пальцами по губам, надеясь на то, что там остался его след. Этот интимный случай снился ей ночью. И Виктория наконец чувствовала себя в безопасности.