Mein Engel des Todes.

Сколько их, кто, в темноте блуждая, Без надежд, без цели ищут путь, И не могут, о судьбе гадая, В собственное сердце заглянуть, И ликуют, чуть проникнет скудно Луч далекой радости в окно. Только нам прельщаться безрассудно Обоюдным счастьем не дано. Не дано, лишь сна боясь дурного.

— Неужели ты действительно считаешь, что он может полюбить тебя? — девушка скрестила руки на груди, посмотрев на Викторию. Её вопрос действительно поставил в тупик. — Я уже ничего не считаю. Это было ошибкой. Это я знаю наверняка. — Виктория готова поклясться, что она не может ответить что-то толковое и вразумительное. Нет оправдывающего ответа на её мимолётную глупость. — Он будет очень недоволен. — Она сделала правильное ударение, чтобы Виктория поняла масштаб появившейся проблемы. — Я ни на что не соглашалась. — Вике хотелось показать, что её не нужно ставить ни в какие рамки. Она вообще не привыкла быть зависимой от кого-то. — Нам нужно защищать тебя, понимаешь? Ты можешь изменить ход войны в нашу пользу! — девушка повысила голос и начала ходить по комнате, яро жестикулируя, — и все будут спасены. И ты, и я, и Львов! А ты противишься, ведь поддалась мимолётным мыслям о любви. У Остермана таких как ты — тысячи. И каждый день он убивает их. Тебе же просто повезло. — Неужели её пытаются вывести из себя грубыми словами? — Меня трудно переубедить. — Вика всегда любила отстаивать свою позицию, а сейчас тем более. — Он сможет обеспечить тебе безоблачное будущее без плохой репутации. Ты наверняка знаешь, что делают с такими, как ты. — Девушка ходила по комнате, смотря на пол. — Иногда так важно довериться правильным людям, не так ли?

***

Едкий сигаретный дым, пустая комната и угнетающая тишина, где холод пробирался до костей. Но он привык. Это лучше, чем полевые условия. Это лучше, чем быть убитым. Он ведь привык выжидать, привык вести личную подпольную игру. Вика была частью его грандиозного плана. Таким себе отвлекающим манёвром. Все было для того, чтобы вывести противников из игры, показав «слабость». И они повелись, в чём Гюнтер был уверен, и его догадки подтвердились. Он действовал один, пока кто-то завлекал Викторию перейти на их сторону. И Остерман ждал. Ждал, когда правда раскроется, ждал финала — такого же непредсказуемого и удивительного. Ждал, когда враги падут настолько быстро, что он даже моргнуть не успеет. Это был решительный и успешный шаг — влюбить её в себя. Такую, на первый взгляд, маленькую девушку, которая борется за справедливость, яро ненавидя немцев. В очередной раз Остерман убедился в искусных качествах кукловода. Неужели она ничего не заподозрила? Но от чего же сердце штандартенфюрера билось быстрее, при виде её воинственного настроя, при виде её огня в глазах? Почему же Остерману было интересно взглянуть на то, как она сломается в его руках. Что же тогда она сделает? Основной фигурой в его игре была Виктория. Не было ни дня, чтобы он не подумал о ней. Это и пугало. Пугала собственная заинтересованность в ней. Впервые Командира пугала неизведанность, желание знать о каком-то человеке больше, чем дозволено. По-сути, он уже сломал её. Против своей воли девушка пришла к нему, начала раздеваться. Это и был его выпад в сторону Вики, и мужчина ждал ответного удара. Ему в очередной раз хотелось показать то, что он в её власти, чтобы она перестала сопротивляться. Чтобы Виктория безоговорочна верила ему. Но она не поддавалась. А вот он поддался ей в тот вечер, когда их губы встретились. Он никогда не испытывал подобного с женщиной. Она целовала мужчину неуверенно и робко, словно боялась сделать что-то неправильно. Оно и ясно: гнева Остермана лучше не вызывать. Вика была нежной и осторожной, в отличие от других. Но и слишком смелой и напористой, что не всегда радовало штандартенфюрера. Он знал, что рано или поздно Вика догадалась бы о рамках, в которых она уже находится, но чтобы уберечь её, Гюнтер решил пойти на серьезный шаг — он обязан влюбить «героиню» в себя. Тогда бы Вика не стала мешать. Она бы временно затихла. «А может это и к лучшему.»  Пусть она будет сомневаться в своем выборе, пусть решиться вести тайную, но не для него, игру. Пускай штандартенфюрер даст ей шанс проявить себя.

***

Если тогда Виктория испытывала эйфорию, то сейчас она была подавлена. Она боялась, что за любой неверный шаг могут обидеть Тамару. Этот странный порыв сохранять её жизнь был основным для неё. Тома оставалась единственным человеком, который знал её отца. Который помнил её задолго до попадания в цепкие руки Остермана. Но она не понимала как именно ей бороться. Она не сможет ускользнуть: Остерман уже поймал девушку однажды, но тогда черноволосая потеряла Люду. Она устала. Устала бояться, устала жить прошлым. Устала быть зависимой от того, кем она была. Да, неизгладимые потери оставят след на ней, но это война — она обязана бороться. Вика улыбнулась, когда вспомнила про бабушку — её самого родного человека, которого забрала война. Вспомнила про Бодю. Но про мать даже не заикалась. Она уже давно стала сиротой с живой матерью. Могла бы быть рада её бабушка зная то, что внучка сдалась? Просто опустила руки, приняв бремя потерь. Она бы точно пришла в ярость! Всегда, абсолютно всегда, Стефания учила девочку бороться. Она напоминала, что нет никакой невыполнимой цели, которую бы Вика себе не поставила. И Люда была права. Многим девушкам удается выжить, если они будут жертвовать чем-то — гордостью, совестью и здравым смыслом. Но эти сомнения не давали ей спать ночью. А что было бы, если она послушала Люду? Быть может, с медсестрой все было бы хорошо и она была бы жива? Как много вопросов. Так же Виктория не могла принять отсутствие ответов. Девушка видела, что Остерман заинтересован в ней? Как же она может с выгодой для себя добиться его расположения? А потом Вика решила не разговаривать с ним, чтобы штандартенфюрер интересовался тем, что с ней так. Но не тут то было — казалось, перемена её настроения вообще не была интересна немцу. Старая дубовая лестница адски скрипела. И так каждый день, поэтому Вика любила сидеть в своей комнатушке и смотреть в маленькое и единственное окно. А Виктория не жаловалась. Её все устраивало. И Ирена не была такой злой. Вацлава вообще не появлялась на первом этаже, да и Вике не сильно хотелось её видеть. Помимо того, Ирена заставляла девушку мыть полы во всех комнатах, пока никто не видит. И на это Вика не жаловалась, так как была далеко не белоручкой. Нужно было себя занимать чем-то днями напролёт. Но самым странным и непонятным человеком для Виктории был Фишер. Ей хотелось думать, что он не так жесток к людям, что в нём есть семя доброты. Он был мужчиной немногословным, всегда оставался убийственно спокойным. А ещё он не любил шум и предпочитал трапезничать в полной тишине. Пару раз они пересекались, когда Вика носила еду с кухни. Фишер лишь сухо отвечал благодарностью, но не более. Не обращал внимание ни на кого, всегда думал о своём. Как-то раз Войцеховской все-таки удалось поговорить с мужчиной. Тогда он был в хорошем настроении и любезно предложил присесть рядом. Она знала, что никто не признаёт её в этом доме, но оставалась лишь одна надежда на Фишера. Вильгельм не отверг её, а лишь по-человечески понял положение девушки. У него было свое, особенное для Войцеховской задание — перевод письма. Он дал ей карандаш и конверт, а после принялся за еду, изредка смотря в её сторону. В письме было что-то про лесных партизанов, украинцев, которые иногда бунтовали от недостатка хлеба. Их заставляли работать, не отдавая что-то взамен. А ещё адресат, чьё имя не было указано, поблагодарил Фишера за решение конфликта. Вике показалось, что он хороший. Быть может, добрую натуру выдавали мягкие черты лица или глаза, в которых не было того холода, что был у Остермана? Виктория дословно переводила ему каждую строчку, а он лишь кивал головой. Потом задал вопрос, к слову, очень популярный, про хороший уровень языка. Она сказала, что это всё бабушка. Он опять кивнул. После того случая он обещал принести ей книг для того, чтобы девушка знакомилась с немецкой литературой и использовала свои знания на практике. В первый раз мужчина принёс ей сборник поэзии. Вика читала ночью, читала днём, почти не выходила из комнаты, чем и вызвала гнев Ирены. Стих «Шарлотте фон Штейн» был её любимым. Такой должна быть любовь, такой должно быть это великое чувство, чтобы настолько трогательные стихи посвящали друг другу влюбленные люди. Вика не могла не восхищаться этим, а ещё благодарила Фишера за помощь. Но более Виктория хотела внимания Остермана. Неужели его слова тогда были лишь пустым звуком? Неужели он просто мог взять и бросить её, начав избегать? Казалось бы, что Войцеховской должно быть все равно, но она начала скучать по немцу. Чёрные волосы, обычно собранные в тугую косу, сегодня были распущены. Она готовилась к решительным действиям. Лестница все так же скрипела и Вика спускалась вниз. Здравый смысл твердил ей о безумстве, которое она совершает, но так было выгодно ей. Когда же Виктория стала такой расчётливой и жестокой? Нет, это уже не детский лепет. Это будет месть за то, что Остерман забыл о её существовании. Фишер тоже был частью её маленького и «невинного» плана. Вика уже выучила все повадки штандартенфюрера — ровно в пять вечера он пил дефицитный кофе, который ему выделила Ирена, читал какие-то свои бумаги, а ровно в шесть возвращался в кабинет. Вика знала, что она сделает. Ещё вчера девушка попросила Фишера придти в пять вниз, чтобы поговорить о состоянии Тамары. Казалось, что мужчину это не удивило. Но всё же, никогда ранее действия Виктории в плане своей подруги не были такими серьезными, что доходили до разговора и обсуждения состояния пациентки. Она очень волновалась, что что-то может пойти не так. — Господин Фишер, — лицемерная и в тоже время коварная улыбка появилась на бледном лице, — я думала, что вы не придёте. Вы очень занятой человек, как мне известно. — Я бы все равно не отказал вам, Виктория. — Он улыбнулся ей в ответ. — Я знаю. К слову, господин Остерман скоро появится? Я бы хотела попросить у него лекарства для Тамары. — Там всего пока что хватает, не нужно лишний раз его тревожить. — Отвечает Фишер. Шаги на лестнице. Скоро пять часов. — А как она вообще себя чувствует? Почти не появляется и не выходит? — приближение Остермана очень близко. — С ней все отлично. Госпожа Ирена выделила ей комнату с выходом в сад. — Вика начинает обратный отсчёт. — Ей очень нравится. Вика проклинала тот момент, когда прервала мужчину требовательным поцелуем. Проклинала себя за эту глупость. Краем глаза наблюдала за тем, как сжимаются в кулаки руки штандартенфюрера и как он напрягается при виде сложившейся ситуации. Она добилась того, чего хотела.