Mein Engel des Todes.

Теперь яснее — слава богу — Того, по ком она вздыхать Осуждена судьбою властной: Чудак печальный и опасный, Созданье ада иль небес, Сей ангел, сей надменный бес.

Последнее, что она видела, были его пылающие гневом глаза. Ей казалось, что весь мир остановился во времени, и остались лишь они вдвоём. Остерман злобно прожигал их взглядом, а она смотрела на него в ответ со знакомым вызовом, присущим юной натуре. Когда он злобно схватил её за локоть и притянул к себе, девушка готова была поклясться, что таким разгневанным она его ещё не видела. Этот адский огонь в его глазах невольно порождал страх внутри, и Войцеховская ожидала собственного наказание. Неужели он думал, что Вика так просто смирится с тем, что его так часто не бывает рядом? Неужели думал, что поигрался и бросил, и он будет этот терпеть? Вика сопротивлялась, когда он тащил её в комнату, за что девушка и получила по лицу. Щека пульсировала, она почувствовала слабость в теле, но мир начал плыть после того, как её швырнули на землю и она ударилась головой о дубовый пол. Остерман возвышался над ней, смотрел на её беспомощность и тешился — девушка видела это. Он не проронил ни единого слова, а лишь убрал с её стола все книги, пока Виктория, всё ещё пребывая на полу, молила его о пощаде, хватая за ногу. Книги полыхали в пламени камина. Её последний смысл жизни, коими являлись бесценные томы, ярко полыхали под довольный взгляд штандартенфюрера! Он схватил девушку за чёрные волосы и поднял за них ближе, к уровню своего лица. Больше всего на свете он хотел причинить ей боль, моральную боль, чтобы она молила о пощаде. Но даже сейчас, в этих дьявольски серых глазах не было ни слезинки. Девушка услышала что-то про то, что ей придётся вымаливать свободу, что она останется тут на очень долгое время, пока он не успокоится. Неужто такой урок штандартенфюрер собирается ей приподать? Он отпустил её, и Виктория упала на колени, словно тряпичная кукла, которая больше не руководила своим телом. Мужчина громко грюкнул дверью и оставил её одну — испуганную, втоптанную в землю, но всё равно такую полюбившуюся.

***

Какого это, сходить с ума? Какого это сидеть в четырех стенах, любуясь тусклым и дождливым днём сквозь маленькое окошко? Какого это быть изолированной от мира, не общаться ни с кем? Какого это не читать книги, которые были сожжены в камине? Она достала уцелевшие отрывки стихов из очага. В комнате было холодно, Гюнтер забрал все колюще-режущие предметы, хотя Вика не собиралась делать ничего подобного. А может и собралась бы, если бы Остерман решился на продолжение её изоляции. Рано утром ей принесли завтрак, который уже давно остыл, но Виктория даже не притронулась к нему. Она понимала, что должна показать Остерману, что её так просто не удастся сломать. Дрожащими руками девушка открывает шухлядку своего маленького комода. Пару листов бумаги и карандаш заставляют Вику вздохнуть с облегчением. Она осторожно берёт листок в руку и начинает выписывать то, что первым приходит в голову из книг, чей пепел мирно покоился в камине. Этот день сменился следующим. Тишина угнетала, и девушка не могла сосредоточиться. Она вновь выглядывала сквозь маленькое окошко на улицу, где ветер поднимал в воздух листья. Тучи застилали небо серой пеленой, солнца уже не было. Свежий воздух был глотком жизни для Вики, которая не привыкла к одиночеству. Она садится у окна и рисует дерево, чьи ветви качались от ветра. Ей этот пейзаж показался довольно красивым, но изобразить реалистично девушке не удалось: увы, рисование не было её любимым занятием. Виктория понимала, что карандаш начал стачиваться, что листов становится всё меньше. Вика начала нервничать. Черноволосая расхаживала по комнате, её мысли нельзя было собрать в кучу, в ушах звенело, и она присела на кровать, чтобы ничего более страшного не произошло. Когда Войцеховская провалилась в сон её бросало с жару в холод, она ёжилась от ветра, спокойно гуляющего по маленькой комнате. Ей снились кошмары, где она вновь была в главной роли. В последующие дни она просто писала, вновь смотрела в окно, как идут прохожие, что со страхом смотрят на дом, как первые снежинки падают на землю, как всё вокруг становится воистину сказочным явлением. Карандаш почти сточился, но Виктория отчаянно продолжала писать стихи на полях, делать зарисовки, она описывала свой день и то, как же ей плохо. Она потеряла счёт времени. — Вика! Неужели это ветер шепчет её имя? Девушка упорно игнорирует зов и продолжает делать записи. — Вика! На подоконнике, сложив руки в замок сидела Стефания. Вика поняла это сразу: волосы женщины были собраны, как обычно любила делать бабушка, всё то же бордовое платье, которое она носила по праздникам. — Бабушка? — в этих словах была смешана и печаль, и боль, но в тоже время радость! Неужели бабушка пришла забрать её отсюда? — Как тут красиво. Помню, ты была маленькой и так же сидела на ковре, рисуя что-то. Вика улыбается, подбегает к бабушке, но обнимает лишь пустоту. Она, в надежде понять, что происходит, разворачивается и видит Стефанию Лукьяновну, которая забирает с пола её бумагу. Женщина отчаянно рвёт рукописи черноволосой, бормоча себе под нос что-то невнятное. — Бабушка! — крикнула Вика, словно раненный зверь, — Что ты творишь? На её истошный крик прибежала Ирена. Она видит Вику, которая рвёт листы и кричит что-то про бабушку. Женщина перебирает чётки и молится за душу грешной Войцеховской, что явно была не в себе. Завтрак, обед и ужин оставались нетронутыми вот уже который день. Мираж исчез, когда хозяйка дома громко хлопнула дверью. Вика, увидев клочья бумаги, начала громко и истошно рыдать. Зачем же бабушка порвала её листы?! Зачем же она вообще пришла? Чтобы причинить ей страдания? Её бабушка? А ночью снилось ей, как Богдан целовал её руки в парке, прошлой весною. Как нежно он играл с её волосами, как улыбался и рассказывал ей всякие истории про то, кем был его дедушка. Она тогда она точно не знала, что чувствует к нему, к этому милому мальчишке, что отдавал ей все свободное время. Как только за окном защебетали первые птицы, Войцеховская проснулась. Её трусило: девушка была лишь в хлопковом платьице, а одежды потеплее у неё не было. Вика увидела этот бардак на полу. Карандаш валялся где-то в стороне. «Неужто и его бабушка решила изувечить?» — Ты так легко отдалась фрицу! Этот голос, до боли знакомый, что окончательно пробудил её ото сна, звучал в голове Виктории. Богдан, что был болезненно бледен, стоял в углу, скрестив руки на груди. А что же ему до слёз черноволосой, которая хватает себя за голову и заливается истошным рыданием. Зачем бабушка позвала Богдана? — Ты обещала быть моей навек, Виктория! Ты же обещала! Да, она обещала, что они навсегда будут вместе. Но теперь она думала о другом, о том, кто бездушно поступил по отношению к ней, кто запер её тут вместе с Богданом и бабушкой! Ах, как же сердце её трепетало при одной лишь мысли о нём! Как же ей не хватало его тёплого взгляда, который был устремлен в её сторону. — Променяла свою свободу на поганую любовь немца! И он был прав. Уже не была она свободна с того дня, как её привели сюда, как заставили жить по чужим правилам, полностью забыв о том, что она далеко не рабыня! — Но я не могу любить обоих! Ты всё равно дороже их всех, Бодя. Неужели ты не знаешь? — Ты забыла все, что было раньше дорого тебе. Та же природа, та же семья! Ты променяла их, словно ничего такого у тебя ранее не было. Ты сейчас в роскоши живёшь, а кто-то гниёт в земле. С каким презрением он это говорил! А как его слова ранили душу Виктории, что упала на колени и просила его не говорить такого. Но он был непреклонен и зол на её легкомыслие. Быть может, Богдан прав? — Уходи! — кричит она, чувствуя как по телу вновь пробегает знакомая дрожь. Вскоре она успокоилась. Все мысли лились на листок, выстраиваясь в ряд кривыми буквами. Всё так же за окном шёл снег, всё так же были серы тучи. Нет, не было муки хуже, чем слушать поганые речи из уст близких ей людей! Они накинулись на неё, словно стая диких и голодных зверей. Желание растерзать Викторию и ткнуть её лицом в грязь было сильнее. У неё не было сил даже сесть на кровать — она осталась спать на холодном полу, пока все жильцы дома расходились по своим комнатам.

***

Остерман долго не находил себе места. Он выделил Фишеру дом, что был недалеко от их поместья, чтобы не видеть глаз предателя, посягнувшего на то, что принадлежало только ему. Когда мужчина увидел эту картину, непроизвольная дрожь пошла по крепкому мужскому телу. Он почувствовал это странное ощущение, сдавливающие всё внутри. Да как она посмела? Он сделал для неё всё, что могло бы быть возможно, он сделал все и даже больше, чтобы они жили в дали от опасности. Ему казалось, что боль утихнет. Он работал, очень много работал, порой ловя себя на мыслях о Виктории. Операции проходили успешно, он успел расправиться со многими проблемами, в очередной раз меняя ход происходящего. Наведался к Фроське, что радостно встретила его. Девушка ничего не спрашивала — лишь поманила штандартенфюрера в свою комнату, аккуратно закрыв дверь за ним. Он искал утешение во всём, где только можно было его найти, но желанное облегчение не приходило. Ирена была немногословна по отношению к Вике. Говорила только то, что ничего она не ест, что иногда приходилось силой кормить её, как бы девушка не противилась.  — Günter, das ist volles Mißverständnis!  — Гюнтер, это все полнейшее недоразумение! — Фишер отчаянно пытается донести эту мысль до Остермана. Штандартенфюрер пытался остыть, смотреть на ситуацию здраво, но не было ничего хуже, чем эта картина перед глазами. Виктория, которая за плечи обнимает Вильгельма. Её губы на губах лучшего друга. —  Nimm Tamara und hauen zur Teufel ab, Fischer. Morgen ich warte dich auf in dieser Zeit auf der Arbeit. Wäge nicht in dieses Haus ohne mein Wissen zu nähern! — Бери Тамару и катись отсюда к чертовой матери, Фишер. Завтра жду тебя в то же время на работе. Даже не смей к этому дому приближаться без моего ведома. Сейчас он променял дружбу на чувства какой-то девчонки. С особым рвением он оберегал её от всех. Казалось, что так Гюнтер может ответить за все свои злодеяния. Заботой и любовью окутать девушку, получить искупление. Она же стала символов тех тысяч невинных, которые пострадали от его рук. Он наверняка искупит свои грехи, если спасёт её. Ему казалось, что уже довольно мучить Викторию, что пора бы выпустить её из заточения. Но что-то мешало сделать этот важный шаг все эти дни. Он думал, что ещё не время, и она не осознала ошибку, но услышав вечером крик, исходящий из комнаты Виктории, он более не мог сдерживаться. Бросился туда, находу придумывая себе страшные картины. Когда он ворвался в комнату, Виктория сидела на полу, спокойно сжимая листы в руках. Её волосы были запутаны, лицо бледно, а взгляд пустой, смотрящий в одну точку. — Виктория? — позвал он её, но девушка не отозвалась. Она даже не заметила его прихода. И когда настаёт эта возможность прикоснуться к той, без которой жизнь казалась скучной, он ужасается тому, что произошло с Войцеховской за эти дни. От её юного тела исходил жар, она дрожала. Гюнтер прижимает полячку к себе так крепко, насколько это возможно. Он хочет согреть её, хочет что-то сказать, но нет ни единой здравой мысли в его голове. Остерман сам виноват. Он сам заставил её жить в этом безумии.