Mein Engel des Todes.

Было душно от жгучего света, А взгляды его — как лучи. Я только вздрогнула: этот Может меня приручить. Наклонился — он что-то скажет… От лица отхлынула кровь. Пусть камнем надгробным ляжет На жизни моей любовь.

Осень плавно сменялась зимой. Вике казалось, что нет ничего лучше прогулок, которые теперь ей разрешали. Единственным минусом было то, что она ходила везде только с Вацлавой, которая докладывала каждый её шаг Остерману. Однажды они шли по заснеженной тропинке, молча смотря на снег. Зима была лютой — щёки краснели от мороза, руки замерзали. Такое время года Вика любила. Она вспоминала семейные праздники с особой теплотой. Нынешнее празднования она уже не проведёт с ними. — Ты подумала о том, что я сказала? — Вацлава первая нарушила паузу. — Это было прекрасное предложение. Я так за тебя волновалась, Вика. Была у тебя ночью пару раз, а ты даже внимание не обратила, лишь молча сидела на полу или же спала. — Я уже ничего не хочу. Вацлава кивает, но через минутную паузу вновь берётся за своё: — Вика, это хороший вариант! Ты же знаешь, что уже получила его расположение. Ты получишь свободу, он примет тебя! Тебя больше никто не обидит! — Вацлава настаивала на своём, — к слову, мы сейчас пойдём в очень интересное место. Не говори ему только, хорошо? — в её глазах читалась мольба. Виктории хотелось сказать, что она никуда не пойдет, но Вацлава упёрлась и схватила девушку за руку. Незнакомые тропинки сменялись красивыми пейзажами, черноволосая невольно наслаждалась мелькающими картинками перед глазами, которые она больше не увидит. — Стой тут. — Шепнула ей знакомая и прошла вперёд. — Я уже заждался тебя, Вацлава! — с дерева медленно спускается человек, но Вика не может понять, кто это и откуда он знает имя девушки рядом. Кажется, раньше она его не видела. Это был парень среднего роста, укутанный в тёмную одежду, с оружием, в котором Вика не разбиралась. Его кашкет был сдвинут набок. На лице парня отражалась серьезность. Заметив черноволосую он быстро снял ружьё и направил в её сторону, от чего Вика невольно вскрикнула. — Витя, свои! Зачем ты её пугаешь? — казалось, что до парня не дошли эти слова. Он всё ещё держал оружие и не спускал взгляда с Вики. — Руки! — говорит он, и девушка обращает внимание на его голос: громкий, немного басистый. Она сравнила его с голосом Остермана. Она вообще любила сравнить других мужчин с ним. Зачем? Быть может, чтобы понять, что нет никого другого, такого же как он? Что он её проклятие и благодать? Черноволосая поднимает руки вверх, он медленно подходит к ней, опускает оружие. Проверяет карманы и прочие места, где можно было бы что-то спрятать. Вика затаила дыхание, ожидая какого-то приговора. Она встречается взглядами с Витей. Светлые волосы выглядывали из-под кашкета. Глаза у него были светло-зелёными с мягким переходом в карий. У Остермана глаза были другие, холодные, взгляд не такой мягкий, более пронзительный. Он вообще отличался от всех, кого ей доводилось встречать. Был особенным мужчиной в её жизни. Вите было до двадцати пяти. Интересно, сколько лет было молодому Командиру Остерману? — Я Вика. — Черноволосая выдыхает, слова были сказаны слишком тихо. Лучше бы она просто промолчала. Парень ей ничего не отвечает, поворачивается к Вацлаве и уходит, будто бы ничего не произошло. Что она ожидала услышать, если и так узнала его имя? Может, в ответ ожидала получить сострадание? — Помнишь, я говорила тебе про неё. — Она слышит голос своей знакомой, что пытается успеть за широким шагом Виктора. — Я её по-другому представлял. — Это было сказано так, чтобы Вика услышала, чтобы поняла скрытый смысл в его словах. Она знала, что он имел в виду. Наверное, ожидал увидеть перед собой писанную красавицу, разодетую в одни шелка. Нет, такой Вика не являлась. В этом плане Остерман не был фанатиком. «Поцелуй ничего не значит!» — хотелось ей крикнуть. Это был единственный аргумент, который девушка хотела предъявить Виктору. Он даже не знает всей ситуации, как же он может судить? И почему он решил, что может это делать? Вика просто смотрела под ноги, наслаждаясь тем, какой прекрасный скрип от снега был под её ногами. Ей хотелось потрогать его, ощутить приятный холод своими пальцами, но Вацлава всегда куда-то спешила и не разрешала Вике любоваться пейзажами. — Дня доброго! — Вика даже не подняла голову, когда услышала другой незнакомый голос, — Вацлава, рад тебя видеть. Виктор, — парень кивнул. Она увидела незнакомца, что был не сильно высоким, но и не сильно низким; его тёмные волосы были взъерошены. Вика не хотела смотреть в его сторону, ведь никто, кроме Вацлавы, не был ей интересен. Когда парень повернулся, она увидела его горбик на носу. «А вот у Остермана такого нет». — Яцек, знакомься, это Виктория. — Вацлава подтолкнула полячку к парню, что продолжал улыбаться, словно процесс знакомства с ней был самым приятным занятием на свете. Словно, их с Виктором мнения были разными. — Яцек. — Он протягивает ей руку, Вика поднимает взгляд и встречается с его голубыми глазами. — Вика. — Она протягивает руку в ответ, смотря куда-то в сторону. Почему все считают её зверьком, на которого можно так бесцеремонно смотреть? Почему все считают её предательницей, даже не зная того, как она сопротивляется? Почему никто не может понять, что она не в праве что-то выбирать? Ей хотелось развернуться и убежать. Свет за очи убежать, чтобы не видеть никого из них. Броситься в речку, упасть, замёрзнуть до смерти, чтобы никто не смотрел в её сторону с осуждением и упрёком!

***

— Я вообще должен был стать актёром, а теперь я тут. — Яцек шагал уверенно, часто смотрел на Вику в ожидании её реакции. Птицы тихо пели где-то вдалеке от них. — Да? А умеешь играть на каком-то инструменте? — Вацлава шла сзади, не вмешиваясь в разговор. Может, так было и лучше. Вике хотелось, чтобы он наконец-то отвязался, не был таким любезным, чтобы не пытался поддержать разговор. — Да, умею играть на гитаре. — Он произнес это с некой гордостью. Вика узнала, что Яцек был поляком, что он раньше учился на актера, но из-за войны должен был забыть о том, к чему он стремился всю свою жизнь. Он забыл про период института, который стёрся из его памяти. Он забыл родные просторы, огромные аудитории, кулисы, где ранее так часто проводил время. И Вика не могла не заметить восхищения в глазах Вацлавы. На Яцека она смотрела с восторгом, всегда улыбалась и внимательнее всех слушала его речи. Когда они шли по дороге, Яцек начал тихо петь какую-то незнакомую для черноволосой песню, Витя шёл всё так же отречено, а Вацлава всё так же хвалила голос Яцека. — Дальше дойдете сами, туда нам нельзя. — Виктор прервал поток мыслей черноволосой. Она вновь встретилась с ним взглядом. Этот взгляд был не оценивающим, не надменным, теперь же в нём читалась немая печаль, немое сожаление, немая поддержка. С Остерманом всё было по-другому. Если же он смотрел, Вику этот взгляд пугал и настораживал. А иногда и разогревал кровь в жилах. Вацлава подходит к Яцеку, целует его в щеку, а потом разворачивается, хватая Вику за руку. Она не намерена ничего объяснять, а Войцеховская не намерена ничего спрашивать. — У Виктора была девушка, Зоська. — Начинает она свой маленький рассказ, — она повесилась. Я видела, как ты на него смотрела, Вика. Он ещё не отошёл от утраты, понимаешь? Ему очень трудно, впрочем, как каждому из нас. — Вацлава говорила слишком спокойно, а её последняя фраза была слишком очевидной. Вике хотелось нагрубить Вацлаве, сказать о том, что Виктора явно бы не исправила никакая девушка. Ей хотелось почувствовать одиночество, в которому она в последнее время привыкла. Ей не нужна нянька! Хотя, она могла понять Виктора: Войцеховская потеряла Богдана, её мир перевернулся. Но сейчас она, ненавидя себя за это, заполняет голову мыслями о штандартенфюрере. Она изнемогала и жаждала видеть его. Стала зависимой от присутствия Гюнтера. Но так долго продолжаться более не может. Теперь она замечала его взгляды, что были похожи на взгляды Виктора: он смотрел на неё с печалью, с извинением за то, какую боль он причинял ей и причиняет. Эти взгляды льстили ей, заставляли чувствовать себя нужной и важной. Её детское сердце трепетало, ей хотелось большего, но эти желания она заперла где-то в глубине души, чтобы никто не узнал об этом. О постыдных намерениях тоже.

***

Чем она могла полюбиться ему? Чем? Что в ней было такого, чего не было у других девушек? Что же в ней такого необычного, что хочется возвращаться снова и снова, ловить её взгляд, чувствовать её присутствие рядом? Он не знал ответа на этот сложный вопрос. Для него она была красива, для него она была уникальна. В какие-то моменты Гюнтер не мог понять себя, свои мысли, свои чувства, ведь всё это казалось диким абсурдом. Она проводит пальцами по его искалеченной спине, как-то неуверенно касается его тёплой кожи. Мужчине это нравится. Ему нравится её осторожность, ему нравится её молчание, что заменяет тысячи слов. Гюнтер чувствует, что она удивлена. Удивлена изувеченной спиной немца, покрытой шрамами, которые более напоминали ей паутинку. Они соединяли ниточки прошлой боли, которые оставили след на его теле. И было в этом что-то странное. Она стала тише, больше любила молчать, стала слушать. Неужели ему удалось сломать её? Неужели в ней больше не будет сопротивления? Казалось, что если Виктория будет тихоней, к ней пропадёт интерес, что девушка больше не будет нужна ему. Но вряд ли такое могло случиться, ведь Остерман видел её разную, каждую грань: от безумия до здравого смысла, от злости до добра. Гюнтер любил ночь. Любил их ночь — время, когда он видел её рядом. Любил целовать её губы: так сладко, иногда нежно, а иногда грубо. Любил трогать её волосы, которые стали жёсткими, но всё равно сохраняли первоначальную красоту. Любил целовать её мягкие губы, податливые для его прикосновений. Но он не хотел долго смотреть в её глаза. Там пропал огонь, было лишь место для боли, что плескалась в серых напротив. Да и она часто прятала взгляд. Жалела о том, что сломалась? Была обижена или не могла простить его грехи? Он не умел признаваться в любви. Возвращаясь с ада в дом, где кто-то ждал, он думал лишь о том, как обнимет её. Думал о том, как сядет у камина и будет смотреть на пламя. Он впервые уставал и жаждал отдыха подле неё. С Викой Гюнтер стал немного мягче, но теперь уже совесть мучала его за прошлые проступки. Потерян иммунитет к делам, выработанный годами. Любовь и призвание — две несовместимые вещи. Он желал не нарушать это важную грань. Остерман целовал её губы, усаживая девушку на колени. Он часто делал так, чтобы успокоить все сомнения, чтобы понять, что она не сделает ему ничего плохого. И он хотел верить в это. Часто обнимал её, боясь отпускать. Виктория в ответ проводила подушечками пальцев по его скулам, улыбалась, когда играла с его черными волосами. Казалось, в этом-то и была идиллия. Остерман видел, что их стена начинает рушиться. Он видит, что лёд в её душе начинает таять, что у них получилось. Гюнтер второй раз в жизни кого-то полюбил.