Мальчик не по вызову

Ему завидовали так же, как и ненавидели: слепо полагали, что родился с ложкой во рту. Благородная птица, аист, которому всё даётся, и придирчивое мнение к окружающему делало его независимой от навязанной серости куклой. Он отличался, его любили и осуждали напополам. Им хотелось быть, глядя на суету под ногами. В разрыв поколениям его уважали многие, не брезговали просить помощи и рассчитывались за советы скромным рукопожатием — он ненавидел менять свой талант на деньги, которые подсовывают богатенькие родители. Это общепризнанный факт, что Мин Юнги из лучших, к нему тянулись за безразличием и оказывались облиты ледяной водой — ему не нужны лживые улыбки и пустота в глазах за выдавленным с желчью "друг". Он мог заставить людей плакать, доводил до исступления или дарил наркотическую эйфорию в капсулах из своих слов, разбросанных по нотным нитям. Он умело их натягивал, игрался с чувствами, пока касался клавиш старого оркестрового рояля. Пальцы чувствовали фибры податливых душ, что с закрытыми глазами следовали опьянению, а голос рвал на части, вскрывая воспоминания, и всё больше отвращения он этим вызывал. Никто не хотел казаться уязвимым. Он поднялся ввысь на одних лишь слухах, о которых говорят шёпотом и отводят глаза, стоит только пройти мимо. Юнги не был ненавистным совершенством, его таким слепили, подарили его душу Дьяволу и молча поклонялись, алчно вымаливая внимание. Секрет в том, что он обычный. У него типичные проблемы за арендную плату однокомнатной квартирки близ Синчона, просроченное несколько дней молоко в холодильнике и лёгкая куртка, которую пока нечем сменить к середине осени. На его стене не висит контракт, подписанный кровью, и родители обычные офисные работники в небольшой компании Тэгу. Просто однажды он смог. Вырвал свою мечту из лап общественных стереотипов и огранил её в сверкающий бриллиант раньше, чем это удаётся дипломированным критикам. В его распоряжении излишнее внимание и жуткая бессонница. Вместо секса он предпочитает десерт и носит чёрное кольцо на среднем пальце правой руки. Юнги нравится символизм*. Это как своеобразный намёк, когда слова необязательны в толковании очевидного. У Юнги шумный сосед этажом выше и черный лабрадор в квартире сбоку, из ночи в ночь лающий на проезжающие мигалки полицейских машин. Бессонницу приходится использовать и досыпать вместо первой пары после ночной смены за столом оператора в круглосуточной доставке пиццы. Выходные, понедельник и пятницу, он проводит в студии вместе с Хосоком, менее обидчивым на колкости и едкий сарказм Юнги. Предположительно поэтому его можно назвать хорошим знакомым, которого Хосок кривится и поправляет на "лучший и единственный друг". Юнги не спорит, но и не даёт трепать себя по волосам, даже если в них паутина или засохший лист комнатной герани. Юнги не нравится пицца, которую готовят в месте его работы, не только ему. Поэтому редко кто-то звонит дважды, однако пиццерия из немногих, что работают чуть меньше полных суток, отчего собирает нескольких постоянных клиентов, ведомых лишними калориями. После трёх он обычно свободен и на обратном пути заходит в супермаркет за двумя пачками йогурта и сухим печеньем на утро, а раз в две недели берёт упаковку кофе. К концу четвёртой рабочей смены Юнги начинает понимать Сквидварда из Спанч Боба, которого крутят с полуночи до часа, но его любимым персонажем становится Патрик. Пожалуй, не каждый столь критично отстаивает свою глупость. Иногда Юнги даже смеётся, тихо, чтобы персонал из повара и двух доставщиков не поняли треснувшую натуру. Ошибочно полагать, что Юнги — каменное изваяние, просто он сдержанный и трезво оценивает возможности не в самой деликатной форме. Мало кому это нравится, поэтому преодолеть барьер неизлечимой тупости через несколько гудков после вызова на заказ оказывается непросто. На сегодня это второй. Второй раз, когда скучающим и хриплым от усталости голосом он говорит: — Доброй ночи, я готов принять ваш заказ, — и прочая формальность на полминуты расписывает нечитаемые узоры ручки на бумаге — привычка. В трубке приглушённо слышна музыка, удаляющийся от неё топот и хлопок двери. Тяжёлое дыхание прямо в динамик создаёт впечатление, что над ухом Юнги кто-то громко стонет, и он, кажется, прав. В звуках явно намешан звон пряжки ремня, разглаживается ткань на одежде. — Я вас слушаю, — раздражённо Юнги повышает голос, — не молчите. — Извините, — через некоторое время слышен шёпот парня, почему тихо, Юнги не важно, он готов принять заказ, — я немного неожиданно испачкал руки, — смеётся. — Ваш заказ? — Что нравится вам? Мокрый асфальт, маленькие собачки и бюджет, превышающий прожиточный минимум студента академии искусств, — вряд ли это имел в виду парень с тихим голосом. Юнги ответить нечего, потому что корочка в пицце сухая и дело не в печи или страсти повара к муке. Всё делалось бездушно, а вкладывать душу в продукт, будь то блин или мелодия, необходимо, именно оно вызывает привыкание, подсаживает на волну и просит ещё. — Могу посоветовать пиццу дня, — лучше, чем "ничего". — Нет, что нравится вам? — настойчиво интересуется парень, и Юнги не сразу понимает, он ли это, потому что голос расцветает с новой интонацией. — Какая мясная начинка нравится вам? Вы любите с острым соусом или предпочитаете без него? Агх-х, — растянутые окончания щекочут слух, — я хочу, чтобы вы сказали, как нравится вам. — Зачем? Я не ем это безвкусное дерьмо, — Юнги преувеличивает. — А я не про еду, — тон растягивается в тонкий скулёж. — Полагаюсь на ваш вкус, надеюсь, он такой же прекрасный, как голос, — несколько рваных приглушенных в ладонь вдохов и неразборчивый адрес с заплетающегося языка на имя Ким Тэхёна следом. Юнги кладёт трубку, сам не понимая, почему не сделал этого раньше. Патрик в экране телефона пытается развести костёр на дне океана, и логическая нить Юнги примерно из того же сценария, где вопрос между строчек "что это было?". Отвести заказ он даёт Чимину, задремавшему на сложенных в ряд стульях. По правде, мальчишку совсем не хотелось беспокоить из-за мудака и бутылки минералки, которой тому не помешает сбавить свой пыл.

***

Юнги знает, что его голосом можно вскрыть вены, а шёпотом ввести смертельную инъекцию хладнокровно и расчётливо несколькими словами. Знает о многочисленных нелегальных предложениях попробовать себя в озвучке хентая в запертой студийной комнате подвала академии. Его голос – ценный товар, и вертел он на кончике языка каждого, кто собирался им воспользоваться. Лестные комментарии в свой адрес он отталкивал дразнящей хрипотцой, но вчерашний клиент сказал это без скрытого смысла, как бывает иногда в русле подтекста "как бы я хотел вырвать твои связки". Его голос прекрасный, он это знает и с парнем соглашается, чуть улыбнувшись своему отражению в чёрной витрине книжного магазина. Для чего Юнги розовый передник и металлическая пластинка с переклеенным именем на кармане, ясно не совсем, ведь на кухню он ни ногой, а представляться ночным посетителям нет необходимости. Даже Чимин узнал его имя случайно и поклялся молчать о подработке, когда из слов напарника понял, что это тот самый Мин Юнги. Немного смешно, но Юнги благодарен. Чимин ему нравится больше Сокджина, пожалуй, за то, что нарциссизмом не страдает и относится к себе довольно придирчиво. Юнги, может быть, поговорил бы с Чимином дольше и узнал, почему анорексики его идеал, к которому он стремительно и безрассудно мчится, однако звонит телефон, и Юнги поправляет наушники, когда красная лампочка на микрофоне загорается. — Доброй ночи, я готов принять ваш заказ, — по стандарту и совершенно безэмоционально. — Привет, — доносится игриво, — поговори со мной. Юнги, несомненно, узнаёт ленивые ноты умеренным басом. Неосознанно он выпрямляет спину, отстукивая ручкой по блоку стикеров. Ухо щекочет чужое дыхание и сиплый смешок, выдёргивающий Юнги из короткого оцепенения. Этот голос мог бы составить конкуренцию. Откашлявшись в кулак, он собирает всё своё безразличие и распрямляет вихри последующих смешков Тэхёна, кажется. — Вам пришёлся не по вкусу выбранный мною заказ? — с издёвкой интересуется Юнги, мысленно представляя лицо парня, когда Чимин протянул ему литр минералки. — Или его доставили не вовремя? Остыл? — "к тому времени" добавил бы Юнги, но работа ему ещё нужна. — Люблю сильногазированную, — успокаивает Тэхён, ведь он звонит не решить проблему с грубым оператором. — Дело в тебе. Как твоё имя? — Тебе, — с ударением произносит Юнги, вслушиваясь в звуки сирены, доносящиеся из наушников. Такой же отдаёт эхом из переулка на углу пиццерии через несколько секунд — видимо, Тэхён живёт не очень далеко. — Мы, если не ошибаюсь, не знакомы? Тогда объясни мне, с какого момента формальность стала пустым звуком? — Скажи что-нибудь ещё, — просит со сквозящим отчаянием. Юнги старается дышать тише, вслушиваясь в посторонние звуки вокруг притихшего Тэхёна. Его смена скоро заканчивается, и, возможно, когда он будет идти домой, увидит силуэт Тэхёна в тускло освещённом окне. Он будет сидеть на подоконнике и вяло жевать пиццу. На миг Юнги задержится около его дома и хмуро качнёт головой, дав понять, как его всё достало и молчание на той стороне тоже. — У тебя красивый голос, — Тэхён повторяет слова из головы Юнги, и это дико приятно, если признать факт своего безликого существования перед каждым, кто решил устроить ночной перекус. Юнги может описать себя одним предложением, скупым на прилагательные, по поводу своей внешности и никогда не верит натянутой фальши о своей милой мордашке. Внешность не главное — он уяснил это давно. Никто не говорил "мне нравятся твои мысли о звёздах" или "твои взгляды на бесконечность привлекательны". «Твой голос красивый» — только в завистливых отзывах. — Вы занимаете линию, — срывается с губ Юнги, однако ему откровенно всё равно, что кто-то останется без лишней дозы углеводов. — Доброй ночи. — Подожди-подожди, — спешно останавливает Тэхён, и, чёрт возьми, Юнги готов положить голову на колодку для отсечения, если солжёт, что бархат в тембре ему не нравится. — Мне нужен всего лишь твой голос. Поговори со мной, — на несколько секунд он пропадает, вместо его торопливого дыхания складки ткани и шумный прогиб чего-то скрипучего приглушённо с противоположного конца связи. — Я, пожалуй, сделаю заказ. — Ладно, — Юнги кладёт на кончик языка стержень карандаша, прокручивая его, и делает им пару линий на цветном листке, прежде чем говорит: — что надо? — грубо, но Тэхён заводится от такой небрежности. — А что ты можешь мне предложить? — нотки сминаются в томное звучание. — Диетическую? — почему-то кажется, что парень в теле. Голос на самом деле обманчив, а предположить, что Юнги едва ли перегибает метр семьдесят и лицом равняется с подростком первого класса средней школы, сложно. Тэхён съедает слова, выдавливая из себя размытое "нет", и Юнги сопоставляет прошлый звонок и взвизгнувшие, предположительно, пружины кровати с теперешним. Происходит что-то немыслимое. — Карбонара? Капричёза, маргарита, маринара? — перечисляет наиболее ходовые, ведя пальцем по меню на сайте. — При заказе гавайской или пепперони в силу вступает акция: любой безалкогольный напиток за счёт заведения, вторая пицца со скидкой в тридцать процентов. — Ты сейчас так много слов сказал, — произносит с придыханием. Хотя, нет, Юнги может поспорить, что слышал явный стон между словами, громкий и протяжный. Умоляющий. — Что входит в состав пепперони? — Тэхён замолкает. В натянутой неловкости слышно частое дыхание и короткие влажные шлепки, которые Юнги, откашлявшись, глушит, отчего Тэхёна встряхивает и обдаёт крупной дрожью. — Мне начать с теста? — К чёрту тесто, — загнанный шёпот обрывается глухим стоном в кулак или подушку, неразборчиво сплетаются слова, едва слышно выпрашивающие "ещё". — Разве не начинка главное? С этим Юнги полностью соглашается, однако вообразить трудно тёмную неприметную кухоньку, где, поджав колени на стуле, сидит Тэхён. Возбуждённый и лохматый, наверняка голодный, он сжимает телефон между плечом и ухом, выравнивает дыхание и снова давится полустоном, когда Юнги отпускает тихое "ха-а", зевнув. — Колбаса пепперони... — Да! — не дав продолжить, прерывает Тэхён, пропускает сквозь зубы воздух и на выдохе чуть вскрикивает. — Расскажи, что ты хочешь с ней сделать. — Чува-ак, — тянет Юнги, раздражённый тем, что подкармливает извращённые фантазии какого-то парня или озабоченного мужика, у которого стоит на состав пиццы, — я всего лишь принимаю заказ. Официант на телефоне, если тебе так доступнее, а не мальчик по вызову. Говори, что жрать будешь, иначе внесу в чёрный список. — Хорошо-хорошо, — успокаивает, сладко промурлыкав, довольный тем, что удалось развести на много дрожащих хрипотцой букв, — хорошо, мальчик не по вызову. Как бы ты хотел её порезать? — Пиздец, — тихо, но Тэхён слышит и улыбается — это Юнги чувствует в его голосе после, — ну-у, Сокджин нарезает тонкие ломтики, штук двадцать. — Ещё не понял? Как ТЫ порежешь эту чёртову пепперони? — по возрастающей губит тишину своим опьяневшим от Юнги голосом. — Как сильно ты её держишь и будешь ли ты нежен, когда её коснётся лезвие ножа. Ты подденешь оболочку и снимешь её аккуратно или сдерёшь, безжалостно срезая. Обжаришь на масле, а, может быть, тебе нравится сырой, возможно, сразу в рот, зачем тратить время. Хочу много сыра, — Тэхён прерывается, сдерживая слова глубоко в глотке. Они щекочут, прорезаются в такт ровному сопению Юнги и кричат так громко, что Тэхёна выгибает. Его ломает, и сердце заходится, добивая дикими ассоциациями растёкшегося, нет, не сыра. — Хочу, чтобы он тянулся, провисал тонкой ниткой от моего рта, а ты бы вытирал мои губы и... Мне нужен твой голос сейчас же. У тебя встал? Юнги видит свое нелепое выражение лица в погасшем мониторе, снимает наушники, теребя пирсингованные мочки ушей. В голове отдаёт звоном, и, кажется, сегодня в его комнате рядом с папирусным изображением Фудзиямы появится кровавый контракт взамен на то, чтобы расслышать самый блядский стон. Омерзения в несколько десятков раз придаёт собственный голос, комом вставший поперёк горла. Это им он довёл безликого Тэхёна? Льстит, но не настолько, чтобы, зазнавшись, сбросить звонок. Он не сразу понимает адресованный по прозрачной сети вопрос, ему кажется, что Тэхён рядом, дышит в затылок и сжимает горло, чтобы избавить от сухого комка, мешающего догнать вибрациями отходящий оргазм. Тэхён повторяет. — А должен? — Я красиво стонал, тебе понравилось? Ответ бы дублировался, и вообще, с чего бы это, но Юнги неожиданно смеётся. Он скуп на яркие звуки в улыбке, выходит тихо — Тэхёну хватает для обиды, а Юнги торжествует и хитро прикусывает губу, воображая падение Олимпа в тэхёновых штанах. Знает, к такому готовы не все, к такому попросту нигде не готовят, отчего приходится полагаться на понимание и не выглядеть жертвой или жалким существом, запертым глубоко в стереотипной травме детства. — Я асексуал. Слышен скрип ножек стула по стёртому на полу дереву, включается вода, приглушённым шумом создающая помехи в слышимости. Тэхён чем-то хрустит, или это упаковка льда в его руках — Юнги только догадывается, что он делает с поступившей информацией, ждёт, когда наконец разговор можно будет свести к оконченному. Он любит символизм. Оплошность Тэхёна в том, что он этого не знал, не мог увидеть значок червонного туза на кармане рюкзака, и, конечно же, Юнги не удостоилось лично показать на среднем пальце своё кольцо, что придаёт ему уверенности в независимых взглядах. — Асексуал? — повторяет Тэхён, смакуя на языке горьковатое слово. — Импотент что ли? — его голос пришёл в норму, стал немного тише, но этого хватает, чтобы музыкально настроенный слух отпечатком в голове вынес непонимание и печальные помехи задумчивости. Вместо отрицания Тэхён слышит гудки. Юнги ступает по стеклу разбитого стакана, что случайно столкнул локтем на притихших секундных сигналах из наушников. Он не хотел повторять заезженную в голове историю, не мог дать ей выйти в свет, потому что придумана искусным оправданием своей индивидуальности. Об этом знали искажёнными сплетнями, причисляли к меньшинствам и спускали омерзительные слухи об интимных достижениях между написанием лирики. Всё равно после склоняли головы, не извинялись, но бросали многозначительные взгляды на Юнги и очередного преподавателя, снизошедшего на эмоциональную похвалу. Тэхён не такой, как они: искренний до мурашек под кожей своими глубокими стонами. Ему Юнги верит. На улице сыро: последствия новостного штормового предупреждения грязевыми лужами забиваются под тротуар, траурным скрежетом раскачиваются размокшие деревья, и холодный ветер треплет безобразно волосы. Юнги закрывается маской и отгораживает себя от посторонних звуков Хансом Циммером в наушниках. Автобусы уже не ездят, никогда не ездят в это время. Он любит ходить пешком, обдумывать планы и внезапно останавливаться, дрожащими от холода руками вбивая в заметки телефона навеянные тишиной рифмы. Хватает двадцати минут для припева и поздней бессонницы по рассвету, разбросавшей строчки на мятой бумаге. Сегодня предложения не вяжутся. Всё внимание и прочие психические производные сосредоточены на адресе Тэхёна в голове. Любопытство, не больше. Оно ведёт вместо привычного маршрута в противоположную от дома сторону не слишком далеко. Над головой цветочная арка внутреннего дворика, скрипучие парные качели, на которые садится Юнги. Холодные. Он поджимает ноги к себе, прикрывая колени, выглядывающие из драных джинс, уголком шарфика, и смотрит вверх, где должен гореть свет в окне. И он действительно горит в нескольких окнах, но ничего, кроме выбеленных потолков, не видно. Подавшись вперёд, качель приходит в движение, слабо покачиваясь и разрезая тишину заунылым скрипом. Должно быть, сейчас три или около того, хочется спать, и, если бы не холод, Юнги наверняка задремал бы. Словно в колыбели, его подталкивает ветер, и вместо ночника тусклый отблеск фонаря рядом с чужим подъездом. Кто-то сверху открывает окно, Юнги слышит тугой пластик и быстро находит огранённый светом силуэт на втором этаже почти напротив. Всполох зажигалки мажет по кончику сигареты, оставляя темноте ярко-оранжевую точку. У Юнги, видимо, кошачьи инстинкты и ведомое желание наблюдать за ней, за тонкими кистями и длинными пальцами, что сжимают фильтр. У парня большие наушники на шее и очки на кончике носа, которые тот поправляет занятой рукой. Их взгляды встречаются на мгновение, и даже сквозь плотный дым Юнги видит необычную улыбку. Вразрез себе, он поднимает руку, чтобы помахать мальчишке, но двумя секундами совсем не вовремя в кармане вибрирует телефон. И это не новый сохранённый номер, что вообще по подписанному договору запрещено делать. Только Хосоку не страшен гнев, и убит инстинкт самосохранения на временное ограничение. — Йо, сученька, как дела? Ты уже освободился? Слышен смех и безвкусная музыка какого-то бездарного клубного композитора, под которого заходит каждый не во вкусе придирчивого Юнги. Он не спит, очевидно же, но чувствует утомление и пристальный взгляд сквозь полупрозрачную серость. — Я иду домой. — Отлично, — Хосок закрывается от шума в кабинке туалета, бесцеремонно дёргая собачкой на ширинке. Это Юнги тоже слышит и бесится ещё больше. Один дрочит, другой справляет нужду, а Юнги слишком чувствительный, чтобы игнорировать посторонние звуки. — Мы сейчас в клубе, где был мальчишник Ынквана, это вроде недалеко от твоего дома. Намджун давно хочет с тобой познакомиться. — Он давно хочет ко мне в штаны, а имя формальность и разнообразие в стонах, чтобы не забыть, кого трахаешь. Я пас, — Юнги не смущается, что слова эхом рикошетят между домами и парень в окне наверняка его слышит, заинтересованно подперев голову рукой. Он всё еще курит, медленно выдыхая дым, застилая им обзор для пущей таинственности. — Я знаю твою, эм, особенность, — невозмутимо ласково начинает Хосок, нажав на слив, — поэтому обещаю, он тебя пальцем не тронет. Ну? — Это всего лишь моя ориентация, а не особенность, тупой ты кретин, — без злобы поправляет Юнги. — И я предпочитаю общаться с людьми, не глядя им в глаза. Тебе просто повезло родиться с иммунитетом ко мне. — Намджун тоже сочиняет музыку, вы могли бы сработаться. Ты сам говорил, что нам необходим ещё человек, так в чём проблема? Пожалуй, в Юнги и пареньке, пристально оценивающим каждое движение. Молчание выходит дольше положенного и выглядит правдоподобно на фоне усталости и длинного дня перед выходным. Юнги и не замечает, с какой жадностью следит за тем, как парень в окне достаёт ещё одну сигарету, отстукивает её по подоконнику и зажимает в губах, не поджигая, пока раздражённый Хосок не напоминает о себе. — Так ты придёшь? — Я уже ложусь спать. — Врунишка, — тихо смеётся паренёк и наконец щёлкает зажигалкой — всё же подслушивал. Хосок напоследок говорит, что даст номер Намджуну, а потом стихает, и Юнги остаётся в звенящей тишине, когда следом с окна второго этажа падает зажигалка. Он спешит притормозить, пачкая ботинки в грязи под качелью, встаёт с места, чувствуя, что джинсы чуть промокли, и следовало бы поскорее оказаться дома, чтобы не подхватить простуду. Его останавливает кашель, и голова рефлекторно поднимается вверх. Парень, без того привлёкший внимание, вылезает наполовину из окна и просит не уходить, но, когда спускается, во дворе никого нет. Потому что Юнги узнал голос. Хуже законченного натурала или гомофоба может быть только Юнги, безразлично восседающий на троне над бьющимися отношениями. Он чувствует проявление к себе насилия, когда кто-то вроде Намджуна не принимают его сущность, выставляя жертвой. Преподносимая жалость отвратительна, как и лживые обещания перед травмирующим опытом. Жертвы те, кому не хватило мозга при раздаче. Они хотят быть врачами, глупо считая поправимым столь незначительный им дефект. Выставляют своё тело панацеей. Юнги не чувствует себя больным, не видит проблему физической и не поддаётся психологическому давлению. Такие, как он, существуют: глупцы, возможно, верующие в истинную духовную близость, превознося отношения на иной уровень, обуздав гормональные шалости. Юнги не чёрств, он любит больше, чем кто-либо, возбуждается, поддаваясь эстетике аккуратно сложенных нот. Он, в конце концов, влюблялся. Как наивный мальчишка, рассчитывал на открытое ночное небо, лёжа на крыше дома. В парах, где партнёр асексуал, не бывает счастливого конца — Юнги усвоил это, обменяв однажды своё тело на плотскую утеху, чтобы его любили в ответ. Не существует трезвого баланса. Людьми одолевает страсть, когда красивые слова приходят в негодность. У Юнги одна страсть, ради которой не нужно продаваться, и одна любовь, что тесно жмётся в его сердце в режиме безнадёжного ожидания своего мечтателя. Юнги догоняет громкий хлопок двери, когда он стоит в чёрной тени под балконом между домами. В руках металлический холодок правильной прямоугольной формы, если всмотреться, сквозь темноту видны очертания сакуры и гравировка именной каллиграфией. Слух не изменил, он не ошибся. Удивительно, однако, явление везения и резких поворотов кармы — Ким Тэхён не толстушка и не мужик с лишним за сорок. На нём халат до колен и непростительно короткие красные шорты. По-хорошему, ему должно быть холодно, но вот уже больше десяти минут он ищет зажигалку, а Юнги не в силах уйти и подойти не решается, конечно же. Не после фактического оскорбления, за которое он не потребовал нести ответственность. Юнги даже попросил Сокджина добавить больше сыра в пиццу. Им движет благодарность, необъяснимая пока что. Чувствует в Тэхёне заинтересованность не в оболочке, хотя гарантии нет, что от еды его вставляет больше, чем от смелого предположения Юнги в совершенстве своего голоса. ____________________________ * Международный символ асексуалов – червовый туз. Есть и другие знаки отличия: черное кольцо на среднем пальце правой руки, черно-серо-бело-фиолетовый флаг или значок с куском торта, на котором написано «вместо секса предпочитаю десерт».