Мальчик не по вызову

Пребывание в раю буквальное. Один из люксовых номеров взамен на утерянный багаж в аэропорту из Инчхона в Киото от туроператора — как бонус к подарку на выпускной Юнги, который ждать без малого ещё три месяца. Юнги не возражает совсем пока, вымотанные и уставшие от скитаний по таможне вместо пешеходного маршрута в покрытую стариной деревню, они рушатся на двуспальную кровать. У Тэхёна остаётся немного сил, чтобы посмотреть на черту города с двенадцатого этажа, оставить пару жирных отпечатков на окне и размазать их же рукавом своей худи. Номер огромный, Тэхён отмеряет его широкими шагами, отмечая, что их с Юнги новая квартира с лёгкостью бы поместилась внутри с открытыми дверьми. Не изменяя ужаснейшим привычкам, одежда сброшена по пути следования в душ и обратно проложена двумя полотенцами — Юнги пришёл бы в дичайший ужас от свинства за пределами их страны, но спал так глубоко, что Тэхён не был уверен в нахождении Юнги в земном измерении. Вообще-то ожидалось нечто большее сплющенных щёк и слюны по подборку — может быть, всё это, но в другом контексте. И сброшенная бомба в виде сгрупировавшегося к падению на кровать Тэхёна должна была хоть немного встряхнуть и породить хоть какой-то разговор, однако факт таков — Юнги мертвецки спит, а у Тэхёна зелёный свет на обездвиженное тело и персиковый крем для рук глубокого увлажнения (альтернатива смазке, чтобы избежать пытливых взглядов таможенников). У них было "то самое", о чём Тэхён вспоминает с благоговением и напыщенным трепетом, лишний раз вгоняя Юнги в бешенство предложениями повторить. Нет, происходило как раз по инициативе Юнги, время действия и сглаженный лиловый свет ночника в студии так же по завуалированной договорённости. Тэхён услышал свой голос со стороны и в обработке между дерзкой мелодией, а Юнги вскользь предложил кое-что неловкое, однако в полном замешательстве оказался Тэхён, не успевший снять наушники до того, как Юнги оказался у него на коленях. Так и ластился щекой сквозь плотный штрукс брюк, покуда Тэхён царапал ногтями по кожаной обивке кресла. Хосок наверняка пришёл бы в ярость от белых полос и накаленного воздуха, который ни стереть, ни выветрить, он, как пыль, вездесущ — не избавиться. И вот такая дурацкая каша бурлила в голове Юнги, а вовсе не сожаления о том, как он докатился до того, что зажимает бегунок молнии, дёргая его вниз. "Э-э, нет, я не готов к зубам". Слуховые галлюцинации случались у Юнги, например, от переутомления, недосыпания или просто чудилось в скрежете колёс в переходе метро, но не таких явных и не голосом Тэхёна. "Давай наоборот". Юнги чувствует, будто его ударили. "Я тебя просто поучу. Теперь ляг и наслаждайся". И Юнги лёг, если это можно было так назвать, на рабочий стол, выдавив своей спиной на клавиатуре строки бессвязных символов, которые повтором срывались с его губ. В согнутых коленях свербело и жутко выгибались пальцы на руках, так и не позволив себе притянуть голову Тэхёна ближе, а стоило бы. Дальше дни за днями отгораживали воспоминаниями: Тэхён изнывал и дул губы, просматривая размытые фотографии, против которых Юнги не был — считал, что это обезопасит его от Тэхёна на какое-то время. Сам в это время силился смириться с мыслью о своей приобретённой уступчивости, да, конечно, его это бесит. Юнги не бесится только в том случае, когда всё идёт по его задумке, ну, или когда он спит, обмениваясь слюнями с подушкой, а не с Тэхёном. Собственно, смена обстановки заведомо предполагала ночь без будильника, а Юнги попросту мечтал выспаться в другой стране. Предположительно около полуночи в гулкой тишине за пределами гостиничных стен раздался звон гонга и долго повторялся в голове Тэхёна, пока тот не понял, что эхо в голове играет с ним в несмешную шутку. Юнги забавный спустя час, через ещё два на его щеке появляется вмятина, похожая на шрам, появлению которого Тэхён придумывает историю. Проходит достаточно времени, чтобы к туманному и скупому на яркий свет утру наконец начать действовать. Тэхён, как раздражитель, справляется со своей ролью на "Оскар". Павлинье перо и бра остаётся зажатым между щекой и подушкой, когда Юнги наконец начинает шевелиться и бренно пищать. Уши красные от того, что залежал, и очень кстати чувствительны. До полного пробуждения всего два слова и смешок, Юнги обещает засунуть перо Тэхёну в ноздрю, если он ещё раз громко выдохнет на ухо. Тэхён непоколебим. — Не люблю римминг, — должно быть, смелое признание, потому что Тэхён повторяет более смело во второй раз, дав фору заспанному мозгу Юнги сжаться в извилины. — Сука, — прекрасно и шепеляво, как и каждое слишком раннее утро, — какая же ты сука. Почему именно это я должен узнать в четыре двадцать?! Ты реально из тех смертников? Мы могли бы поговорить об этом позже, если сегодня не твой последний день, а если последний, — рычащий зевок и глаза после него открываются в менее узкую щель, — я бы всё равно узнал это из записки. — Нет, — цыкает Тэхён, — ты должен спросить почему, а не всё это. Юнги перекатывается с живота на спину, сворачивая за собой край одеяла и широкую штанину Тэхёна, что придвигает того на сантиметр ближе. Меры длины с Тэхёном считать вообще-то опасно — для него их не существует. — А, впрочем, — Юнги моргает незаметно, либо снова собирается спать, — ты ведь не отъебёшься. Почему? Больше воздуха в груди дурацкий оскал в его огромной улыбке. — По ощущениям как затяжная диарея. Веки Юнги растягиваются до небывалых ранее размеров, презентуя дичайший взгляд и скорое его исчезновение, так как Тэхён тут же оказывается прижат подушкой и весом Юнги поверх дрыгающего бестолкового тела. Умереть в бездыханной агонии любви — Тэхён настолько дурной, что даёт себя душить и первый глоток воздуха снимает с подставленных губ.