Женаты поневоле

      Настроение Людвига Байльшмидта было испорчено с самого утра.              Все началось относительно прозаически. В обычной российской электричке, на которой бедному студенту предстояло теперь кататься в свой университет. Вот только, когда Людвиг соглашался на данную программу студенческого обмена, он и представим себе не мог через какие трудности ему придётся пройти.              Первыми на пути отважного немца встали контролёры в метро, которым мужчина арийской внешности показался именно тем человеком, который может оказаться террористом, в результате чего Людвиг потратил двадцать минут, общаясь с сотрудниками метрополитена. Благо русским он владел сносно и это не было для него особой проблемой.              Следующей проблемой на пути Людвига оказались контролеры, которые уж очень боялись, что Байльшмидт проедет свою станцию, а посему через каждые две минуты подходили проверить у него билет. Людвига это немного даже под конец начало забавлять, потому как в вагоне остался только он один, и вряд ли кто-то еще мог выйти на такой отдаленной и богом забытой станции, ведущей к университету.              Да, Людвиг увлекался постапокалиптикой, но тот пейзаж, что предстал перед его взором не шел ни в какие сравнения с лучшими работами всемирно известных художников в этом направлении. Голые ветви деревьев, что будто когти царапали тяжелое серое небо, пожухлая покрытая грязью трава, хлюпающая под ногами, крики ворон, перелетающих грузными тучами с одной макушки дерева на другую, асфальт посреди леса. Казалось, словно жизнь давно покинула эти места. Если бы не одно но — возвышающееся впереди каменное здание в лучших традициях советского монументализма. Это здание казалось Людвигу насмешкой над окружающей обстановкой, и он еще раз сверился картой, что ему вручили в главном здании университета. Нет, все было точно тут. Оставалось сделать еще один шаг навстречу неизбежному и смириться со своей участью…              Байльшмидт вздрогнул, когда его окатили холодной водой, вырвав из цепких объятий воспоминаний о сегодняшнем дне.              Крепкие руки старшего брата намыливали ему спину потрепанной мочалкой, а Байльшмидт с каждым движением все гуще краснел, так как с самого начала заявил Гилберту, что и сам сможет помыться. Но нет, старший Байльшмидт заявил, что Людвиг не настолько продвинут, чтобы совладать с российской сантехникой, и в чем-то он был прав. О том, что могут отключить горячую воду Байльшмидту было известно, но чтобы отключали холодную.              — А потом, — с трудом совладав с дрожью в теле, выдавил из себя Людвиг и осекся. — А ты точно уверен, что она должна быть настолько холодной?              Байльшмидт-младший с сомнением покосился на хлопочущего вокруг него Гилберта, что возился с почти двухметровой оглоблей, как с маленьким ребенком. Гилберт вскинул на него удивленный взгляд и присвистнул, а затем вернулся к намыливанию груди немца.              — Ну да, Ванька сказал: «Наберете воду из-под крана и на балкон. Пущай там подостынет какое-то время», — Гилберт улыбнулся.              Людвиг не был уверен в том, что Иван имел в виду дать воде остыть до состояния легкой ледяной корочки на поверхности, учитывая температуру за окном и в помещении, но с братом решил лишний раз не спорить. В конце концов эта экзекуция практически подошла к концу, оставалось потерпеть еще каких-то две руки и две ноги и еще немного, до чего Людвиг надеялся его брат не доберется.              Входная дверь громко хлопнула и кто-то смачно выругался на русском, покрывая трехэтажным матом какую-то бабу Дусю из какого-то «зэка», которой грозились всеми казнями египетскими из-за ее отношения к клиентам.              На Людвига отправили еще одну порцию ледяной воды, а в следующее мгновение дверь в ванную распахнулась, так что Байльшмидт-младший еле успел прикрыться старой потрепанной шторкой для ванны, кинув на Ивана недовольный и осуждающий взгляд, на который сейчас только был способен, учитывая дрожь во всем теле и ужасающий холод, коим потянуло с открытого балкона.              — О, закаляемся, — тоном знатока оценивающе протянул Брагинский, кивнув Гилберту, а затем направился в комнату, не закрыв дверь.              Гилберт нахмурился и, бросив в Людвига мочалку, направился вслед за Иваном, настроение которого ясно говорило о том, что в ЖЭКе его встретили не так радостно как тот рассчитывал. Ну и что что они задолжали им за три месяца за воду? Могли бы и войти в положение бедных полуголодных студентов, создавших новую ячейку российского общества! Не спасало даже воззвание Брагинского к тому, что они живут в доме более чем столетней давности и управляющая компания должна быть им благодарна хотя бы за то, что они в нем живут, то и дело заклеивая очередную дыру в стене или полностью переклеивая обои из-за протекшей крыши, видавшей еще все покушения на Александра Второго, чей портрет был любовно приколочен к стене и приклеен к ней сверху скотчем рядом с портретом Фридриха Великого.              На пороге кухни Байльшмидт обо что-то запнулся и чуть было не пересчитал носом все выступающие половицы, но вовремя схватился за жалобно скрипнувший косяк и недовольно покосился на промелькнувший в дверях в спальню пушистый хвост «котёночка».              — Где деньги брать будем? — сразу начал Иван, усевшись за стол и сложив на него руки.              Гилберт сел напротив него и, сложив руки в точно такой же жест, удивленно захлопал глазками.              — Какие деньги?              Когда Брагинский сказал, что они не будут пользоваться горячей водой и кипятить холодную, Гилберт Байльшмидт и предположить не мог, что сотрудники ЖКХ владеют телепатией на столь высоком профессиональном уровне и предусмотрительно отключат в их квартире холодную воду, чтобы не оставить паре студентов никакого выбора, кроме как открыть кран с горячей водой (читай: с кипятком) и набрать тазик воды, после чего выставить его на балкон, чтобы он там подостыл. Правда сделать это как положено удавалось только Ивану, так как Гилберт все еще не мог поймать тот момент, когда температура воды попадала в промежуток между «адский котел» и «прорубь на Крещение».              — Которые мы должны ЖЭКу за воду и «нелегала», проживающего в нашей квартире незаконно, — последние слова Иван произнес писклявым старушечьим голосом, явно кого-то передразнивая.              Гилберт даже воздухом подавился от того, как варварски его любимого младшего братика назвали каким-то там нелегалом. Да Байльшмидт признавал тот факт, что Людвиг находился сейчас в их квартире не совсем законным образом, вместо того чтобы проживать в отведенной ему комнате в общежитии, что немец и собирался изначально сделать, однако нахватавшийся сердобольности и гостеприимства от Брагинского Гилберт не мог позволить своему милому и любимому младшему братишке прозябать в холодных заплесневелых стенах общежития (на что Людвиг упорно отвечал, что все не так уж и плохо, как Гилберт все описывал, да и плесени там нет, на что Байльшмидт-старший лишь отмахивался и продолжал твердить свое), если они мог спокойно жить с братом.              Чайник задорно засвистел, сообщая о начале массового геноцида молекул воды, и Гилберт сорвался с места, тут же уходя от неловких вопросов Брагинского, решив, что в семье кто-то должен быть мужем и заведовать деньгами, это точно будет не он, Гилберт.              А вот заварить доширак кипятком из чайника или убрать всю пыль в доме — это да, Байльшмидт с радостью был готов это сейчас сделать.