Женаты поневоле

      — Пакетик не выбрасывай. Мы его ещё пару раз заварим.       Все представления о семейной жизни Гилберта Байльшмидта начали рушиться ещё в первые часы после заключения брака. Он был рад, что его новоиспеченный муж согласился питаться какое-то время покупной лапшой, потому как Гилберт был не лучшим поваром (или только специально делал такой вид, чтобы лишний раз ничего не делать), а Брагинский возвращался слишком поздно, чтобы что-то готовить.       Однако Байльшмидт не был готов к тому, что Иван отберет у него пакетик с чаем с таким видом, как будто Гилберт решил выкинуть стеклянный мусор в контейнер для пластикового. Да, Брагинский был воистину устрашающ в момент, когда, подставив руки, он словил летящий в мусорку пакетик, будто бы в замедленной съемке.       А у Гилберта начал дёргаться глаз.       — Не смей. В нем ещё достаточно краски. Поверь, они ее в подвалах не жалеют. Кладут сколько надо.       Да, совместная жизнь с Брагинским была отнюдь не таким радостным и счастливым событием, каким его обрисовывали в своё время бабушки у подъезда. На самом деле все свое пребывание в России Гилберт считал бабушек у подъезда самыми нетолерантными и агрессивными созданиями, однако оказалось, что это распространялось только на «Машку-проститутку» и «Славика-наркомана» из соседнего подъезда. А к Гилберту они очень хорошо относились. Даже накормили его тортиком на День Победы, который был около месяца назад. Правда после этого Байльшмидт из туалета не вылезал довольно продолжительное время. Но это, наверно, всё те мандаринки, что купил Брагинский.       Впрочем, Байльшмидт, будучи человеком бережливым и запасливым (иногда он начинал подозревать, что в его семье были евреи), не сопротивлялся особо сильно стремлению Брагинского пить один пакетик целый день, заваривая по несколько раз.              Брагинский смерил недовольное лицо Байльшмидта не менее недовольным взглядом и запихнул пакетик в чайник, тут же залив его кипятком.              — И сделай личико попроще, Золушка, — едко протянул Иван, искоса наблюдая за Гилбертом, который с хмурым видом следил за действиями Брагинского. — Скажи спасибо, что я ещё на «Гринфилд» трачу деньги. А ведь ты сейчас бы мог пить «Нури». Или «Золотую чашу».              Брагинский отвернулся и в отражении отполированного холодильника заметил, как напряглось лицо Гилберта, слово тот вот-вот собирался…              — Не смей. Даже не думай, — с каменным лицом отчеканил Иван, обернувшись к Байльшмидту.              Тот сразу ссутулился, надув губы, чем тут же напомнил Брагинскому его старшую сестру, и уставился в одну точку на столе. Иван не дал ему спеть его любимую песню из рекламы (разумеется, после той рекламы средства для горла), и теперь у него было законное право подуться пару минут, пока в кастрюле варятся покупные пельмени, пыхтя и булькая водой.              Но перед этим он не упустил возможности блеснуть своими великими познаниями французского языка.              — Bâtard, — протянул Гилберт, с ехидненькой улыбкой, ожидая реакции Брагинского.              Иван удивленно посмотрел на него, вскинув бровь, и присвистнул, мысленно оценивая умственные способности своего новоявленного супруга и гадая, сможет ли открывшееся слабоумие последнего являться весомой причиной расторжения брака до истечения года.              — За интернет не заплачу, — коротко бросил Иван, бряцнув тарелками по столу.              — Больно надо, — закатил глаза Гилберт.              Брагинский тоже закатил глаза, только мысленно, и снял с огня кастрюлю с пельмешками, водрузив ее на стол рядом с уже разлитым по чашкам чаем, который, несмотря на уже энное использование, можно было бы подавать в местах не столь отдаленных.              Байльшмидт медленно нарезал салат, тщательно вымеряя каждый квадратик, на который он разрезал помидор, и не менее тщательно испытывая прочность самообладания Брагинского, так как резал он один несчастный помидор последние десять минут Ивану уже даже стало жалко эту «ягодку», как он его по доброте душевной и тщательному настоянию «Марь Иванны» начал называть после шестого класса.              В свою очередь наблюдение за страданием помидора напомнило Брагинскому о его собственных страданиях от поведения своего «сожителя», так как русский уже начал и сам чувствовать себя, как овощ.              — Я даже не знаю, что хуже, — смотря на занятого ответственным делом Гилберта, задумчиво протянул Иван после того, как разложил пельмени по тарелкам и опустился на стул. — Твой картавый француз Ленский, покусившийся на святая святых Александра Сергеевича, или пафосный павлин, не вылезающий с Пятого канала и рассекающий на своём «Форде», словно это «Ламборгини».              Гилберт скептически посмотрел на него, отправив последний помидор в салатницу.              — Тебе напомнить, что это именно ты меня с ними познакомил?              Брагинский фыркнул и поджал губы — это было чистой правдой.              С Франциском Бонфуа Иван познакомился, когда, будучи выпускником школы имени великого и единственного Адама Мицкевича и владеющим достаточным количеством иностранных языков, Брагинский в срочном порядке искал себе репетитора французского языка для овладевания хотя бы базовыми знаниями по этому языку, так как все, что о нем знал Брагинский, было фразой «букв много, звуков мало». Франциск же не отказался ему помочь, так как французскому студенту в России тоже надо было на что-то жить. А затем в жизни этих обоих появился Гилберт Байльшмидт, который самым наглым образом влез в отношения Ивана с Франциском, сведя их до чисто деловых. Брагинский до сих пор не мог понять, что это вообще было.              А вот с Альфредом Джонсом Брагинского судьба свела совершенно случайно самым наглым и противным образом — тот въехал Брагинскому в зад на парковке рядом с университетом и отказывался платить, так как «этой развалюхе все равно недолго оставалось на этом свете».              Часы противно стучали, словно пушка Петропавловской, а чайник вновь зашипел, сообщая о том, что кто-то вновь перелил воду. Гилберт мерзко засмеялся своим хриплым ксекающим смехом, но практически сразу же заткнулся, заметив выражение лица Брагинского. Жить Байльшмидту ещё пока что очень хотелось.              — Кстати, мне тут квитанцию из ЖКХ прислали, — внезапно протянул Брагинский, сверля взглядом расположившийся на противоположной стороне улицы ларёк с шавермой, после появления которого в районе резко исчезли бродячие животные (однако Иван старался об этом не думать, поедая очередную порцию вредной пищи от дяди Рудика, как он ласково называл владельца ларька).              Гилберт поднял на Брагинского заинтересованный взгляд, чувствуя, что где-то сейчас будет подвох. И он не ошибся.              — Воду в туалете смываем теперь один раз в день. Мыться будешь в тазике. Горячую не включать — будем кипятить холодную. Так дешевле будет.              Байльшмидт хотел было возмутиться, но заметил читающееся во взгляде Ивана вселенское страдание, и решил пока промолчать. Так как сейчас у них могло появиться ещё пара проблем.              Гилберт долго не мог решить, когда наступит лучший момент, чтобы сообщить Брагинскому радостную новость о том, что в их квартире станет на один голодный рот больше. В последние дни Иван стал слишком нервным, поздно возвращался домой уставший и прочими подобными способами изображал из себя примерного и порядочного супруга, пахающего на пяти работах, чтобы прокормить свою семью. Окружающие охотно верили сносным актерским способностям Ивана и Гилберта и не задавали особо много вопросов.              Но теперь все могло пойти самую малость не так, как они планировали, потому как им выставили долг за пользование водой, хотя они все погасили. Вот только милая тетенька в приемной была с ними не согласна, сославшись на то, что по словам соседей в их квартире проживает семь человек, а следовательно платить они должны за всех. Даже повторный обход соседей и нотариальная справка об отсутствии в квартире посторонних никак не повлияли на цифры в квитанции, и теперь они должны были выплатить сто тысяч только за одну воду. И где брать деньги ни Гилберт, ни Иван не представляли.              И вот теперь у них появилась возможность реально обзавестись лишним человеком в квартире.              Байльшмидт глубоко вздохнул, набираясь смелости, а затем тихонько позвал хмурого Брагинского:              — Ива-ан.              Брагинский хмыкнул и лениво поднял голову, взглянув на Гилберта.              — Ммм?              — Мне нужно тебе кое-что сказать.              — Если это опять о том, чтобы устроить тут видеостудию для Франциска или Альфреда — то сразу нет, — мотнул головой Иван.              Байльшмидт закатил глаза.              — Нет. Просто…              Гилберт замялся, подбирая нужные слова, а Иван внимательно наблюдал за ним, ожидая, что же такое умное тот ему скажет. Прошли долгие две минуты, прежде чем Байльшмидт двинулся, чуть наклонившись вперёд поближе к Ивану, и заговорщицким голосом, практически шепотом произнес:              — К нам едет мой брат.