Зависимость

Забавно, что костяшки у Тиллера не заживают. Вообще. Он разбивает руки до покрывшегося трещинами мяса, заливает каньоны перекисью и с каким-то грёбаным наслаждением смотрит, как пузырится и вспенивается бесцветная жидкость с металлическим вкусом. Он пробует. Ему не нравится. А потом, какая ирония, он снова и снова выгрызает бетонными стенами или ёблами других ублюдков костяшки, пока у священников с окровавленными руками встают хуи при виде молящихся малолеток. Кишки сворачиваются от предвкушения, и они кончают расплавленным свинцом, каким выливают кресты. Как забавно, что церковь прогнила ещё при капитализме. Церковная иерархия делает выбор в пользу протестантской докторины, где одна прибыль, частные собственности и наёмный труд. Блядски иронично, что крестящиеся ебласосы не афишируют этот выбор, иногда даже прикрывая его небольшими дозами антикапиталистической риторики. В смене декораций все государства разваливаются, а насильники и детоубийцы строят новую империю, где монархом станет серийный убийца. Если бы Линкольна не убили — он сунул бы петлю в шею, будь до сих пор жив. Такие люди, как он, умирают не по-настоящему, потому что для них смерти не существует. Он вошёл в легенду. Аврааму навсегда осталось пятьдесят шесть, когда он получил пулю в висок. Но Стэнтор сейчас жив. Он схаркивает кровь, морщась от тупой боли в вывихнутом плече. Подпирает спиной угол многоэтажки. Ещё немного… — Чёрт… — в исступлении шепчет, сжимая трясущуюся от боли руку в слабый кулак. Он не думал, что у этого ублюдка окажется настолько сильный удар. Блять, это чертовски больно, когда челяк немного смещён вправо. — Чёрт… Стэнтор глотает стоны, снова сплёвывая вязкую красную слюну. Он надеется, что кость не сломана. — Чёрт, сука… Заваливаясь в подъезд, он едва не падает на обосранные ступеньки, запнувшись о порог. Его тело обжигает ноющая боль. Забавно, что от грёбаной жалости к себе и гремучей смеси омерзительного запаха собачьего дерьма и дешёвого табака на каждом пролёте, он проблёвывается желчью. Тухлятина влезает ему в глотку сгнившими тонкими руками, оставляя следы от когтей на слизистой, и сжимает лёгкие. Органы сводит спазмом. Он морщится и где-то с минуту не может нормально дышать. Придя в себя, он вдавливает прогоревшую кнопку вызова лифта. Наваливается на изрисованную хуями стену, делая упор на другое плечо. Перед глазами у него пляшут, какая ирония, фиолетовые бесы и скалят ему свои сгнившие кривые зубы. Как забавно, правда? Что станет с демократией почти за двести с половиной лет? Смена декораций, где трель звонка перетирает ему слуховые рецепторы в кровавую кашицу. Вязкая, давящая на него тишина. — Ну же! — он сбивает носки синих кроссовок о дверь, а потом поддевает клычком нижнюю губу, глотая обратно стоны. Вспышка боли в области вывихнутого плеча. Тиллер вгрызается в стёртые костяшки, пока слюна стекает по пальцам ему на грязную мятую футболку. Он упирается лбом в холодную дверь, тяжело пропуская через скованные лёгкие воздух. Во рту стоит мерзкий вкус тухлятины. Щелчок. Ему кажется, что проходит вечность. Он отходит назад, позволяя двери открыться. — О. Сара. Она смотрит на него с грёбаным спокойствием, вылизывая зрачками его рассечённую скулу и отвратительные ссадины, рассыпанные по всему лицу. А ему хочется от этого «о» и блядского безразличия уебаться головой о стену. Как эта дрянь так может поступать? А она просто едва ли не в лицо ему плюёт «мне-похуй-мне-всегда-было-похуй». Но вдруг ему просто кажется? Какая грёбаная, чёрт возьми, ирония, что у него перед глазами плясали бесы и скалили свои кривые зубы, а сейчас перед ним стоит Сара в объёмной рубашке какого-то левого родственника и в смене декораций улыбается ему с гнилью на губах. Как и-р-о-н-и-ч-н-о, тебе не кажется, Стэнтор? — Пиздец, — цыкает Сара и с присущей ей небрежностью подхватывает его, помогая зайти. — Я надеюсь, зашивать тебя не надо? Усаживает его на шатающийся кухонный стул. — Нет, — тихое на выдохе, морщась от боли. В ванной она берёт баночку с палочками и несколько ватных дисков. Возвращается на кухню, доставая из холодильника перекись. На вкус довольно необычно. Ей нравится. — Дай мне попить. Сара молча наливает ему воду из-под крана. Железо тоже имеет право быть в организме. Он благодарит. Сара хмыкает и убирает стакан в раковину. Потом как-нибудь вымоет. Его ноги широко разведены. Она ставит табурет между ними и садится. Немного щекотливая ситуация, не будь ей так похуй на это. Она не считает себя асексуалкой, но какого-то феерического стягивания кишок от такой недоблизости с недодругом она не испытывает. А Нолан… Она его презирает, и так до сих пор тешит своё чёртово самолюбие той ситуацией, в которой она почувствовала своими ягодицами его стояк. Да, всё, как он сказал. Почти что слово в слово. Мерзость. Блять, почему она вспоминает его сейчас, когда промакивает ватный диск и дезинфицирует ссадины другого человека? Виски, переносица, скула, губы. И когда она смотрит ни них — ей не хочется целовать Тиллерсона. Сара вообще не видит смысла во всём этом. Обмен слюней — это не способ показать психологическую симпатию. Сара за связь на ментальном уровне. Хотя и в это она тоже банально не верит. Сара чуть сильнее надавливает на рану, и Стэнтор морщится. Ей перманентно похер на самого первого ублюдка, с которым она засосалась. На тот момент ей просто было интересно, но ничего такого за грёбаной гранью понимания в вылизывании губ она не увидела. Когда Сара сосала его язык — ей было плевать. А этот самоуверенный ебласос говорил, что возбудит её только так. Наивная чертила. А потом она замечает, что Тиллерсон смотрит на неё непривычно пристально и долго. — Что? — она даже не скрывает грёбаного раздражения в голосе. Ей некомфортно находиться под таким считывающим информацию взглядом. — Кстати, а если бы мать была дома? Что тогда? Ей правда становится неприятно, пока он обгладывает ей все кости расширенными зрачками. Нет, это не смущение. Это просто противно — когда она где-то в десяти сантиметрах от его лица и выглатывает из пластов воздуха тухлый металлический аромат. Вода не помогает. Она старается не морщиться. Удержаться почти невозможно. — Твоя мать в это время всегда работает, — втягивание воздуха через приоткрытые челюсти. — А отчима дома почти никогда нет. Но она не может даже в смене декораций вылить ему на глаза перекись, а потом засунуть вату во все дыры, чтобы он задохнулся. Это чистая физиология. Когда Сара в ебучие критические дни блюёт желчью в таз — выносит его именно Тиллер. И сидит с ней тоже он, пока она униженно скулит от боли. — Неверный ответ, — возражает она, перекатывая по полости рта нематериальный металл. — Сегодня выходной. Иногда она дома. Об отчиме ни слова — пусть идёт на хуй. Тиллерсон рефлекторно пожимает плечами, а потом дёргается, глотая стон. Его трясущаяся рука впечатывается в эпицентр боли. Но Сара всё равно улавливает тихий гортанный звук и понимает, что это чёртов пиздец. — Сломано? — устало-риторически спрашивает Сара, зачёсывая выбившийся из хвостика локон обратно за ухо. — Хотя нет. Максимум растяжение. Но он всё равно отвечает. Немного задавленно от напряжения, сковавшего всё мышцы, и хрипло. Вывих. А Сара, промакивая пролившуюся жидкость, понимает, что никогда не слышала у него эту хрипотцу. Приятная. Она устало вздыхает, а потом слизывает напряжение с пересохших губ. Снова подчёркнуто не с черничных. Специально, да. Она не знает, опускает Стэнтон взгляд или нет. Чисто принципиально не смотрит, пока педофилы дрожащими в безумии зрачками жрут слёзы и засохшую кровь с половых губ и худых ног школьниц из началок. Сара любит играть с людьми, но надеется, что нет. Ей до сих пор не хочется проёбывать Тиллерсона. — С кем ты так похуисосился? Он молчит, сглатывая тухлую дрянь во рту, пока животные воют в агонии, когда их ебёт толстый хуй примерного сына из богатой семейки. А Сара высмеивает в смене декораций его грёбаную жалость, замечая в реальности какой-то странный след на скуле. Ярко очерченный. У неё даже не получается сравнить, на что он тянет, но Тиллера точно приложили чем-то металлическим. Сара не настаивает на ответе. Его разборки — не её дело. — Ты знаешь, что у тебя смещён челяк? Она бросает на стол испорченный окровавленный ватный диск, промакивая новый. Он с особой осторожностью кивает, стараясь не причинить себе боль. Выглядит до невозможности жалко. Как забавно, что тупорылые малолетки сосут вонючие обвисшие хуи мажоров, чтобы с их родаками тоже всё было в порядке. — Я схожу в больницу. Сара не спрашивает, почему он сразу не пошёл туда. Это было бы тупо. Тиллерсон бы банально не дошёл. В смене декораций изувеченная женщина на изогнутых руках ползёт к своему расплющенному от колёс грузовика ребёнку, крича о помощи. Никто не слышит. Всем плевать. Они ебут своих животных дома и кончают под звуки арфы. В реальности она снова облизывает сухие губы, поправляя измятые рукава рубашки. — А родители? Он же ещё чёртов молокосос. Возьмут медицинскую карту, найдут их номер и оповестят о сложившейся ситуации. Будет забавно посмотреть на реакцию его пацифистки-матери, которая всегда за мир во всём мире. Знак выжигается на роговицах у насильников и живодёров; они рвут глотку агоничным воплем, а потом захлёбываются чёрной протухшей кровью. Воняет гноем и падалью. Вороны слетаются к трупам. — Скажу, что девушку защищал. Сара в смене декораций выкалывает себе смеющиеся зрачки, заставляя лжецов рисовать на бетонных стенах говном. Плачет спермой Иуды. Как забавно, что она сама омерзительно лживая. Преподобные безбожники сажают её на кол. Сара даже не кричит. — Слушай, — она встаёт, выбрасывая использованную вату в мусорку. — Я не могу засунуть своё любопытство в очко. Ты скажешь, какого хера припёрся ко мне весь побитый, или нет? У неё на подушечках пальцев появляется какая-то белая хуета, которая бывает только от перекиси. Он смотрит на неё снова слишком пристально, вылизывая кофеином радужек с неё въевшиеся в тело пот и соль. А ей правда просто интересно, кто так его отпидорасил. Стэнтор ведь не грёбаный ноунейм, который даже не знает, как встать в стойку. И она не волнуется. Вообще. — Не важно, — рубит, потирая отпечатки пальцев на шее. Его душили? Плевать. Новорожденным детям тоже придавливают кадык к позвоночнику, пока не слышится хруст. Визги прекращаются. Блаженная тишина. — Тогда руки обрабатываешь сам. Она ставит перед ним перекись водорода, которая довольно интересная на вкус, пластыри, вату и уходит. На голые ноги надо что-нибудь надеть.