Зависимость

Чем охарактеризовывается пустота? Полным отсутствием частиц в пространстве? Незаполненность? Полный абсентеизм интересов, стремлений? Это Ничто во всём своём проявлении. Неясность, отсутствие понимания и последующая результативность. Что это? Это идеальное понятие, существующее и имеющее вес прежде всего в каком-либо представлении. Но у Тиса Нолана этого представления не было. Его мозг — прожжённая раковой опухолью падаль и терпкая гниль. Его разум на вкус был олицетворён в контексте сваленной в кучу падали и подвержен посредственности. Его тело — не ветхий завет, а всевышнее существо не отдало своего единственного и единородного сына на растерзание гиенам в человеческом обличье. Все его импульсы и стремления к реализации нормального существования проедает гнилостная программа саморазрушения. Он не в состоянии избавиться от Hole. Тис Нолан не в состоянии избавиться от самого себя. У него руки заходятся бесконечным тремором возопиющих глокеншпилем суставов, когда он предпринимает попытки разорвать эту перетягивающую артерии связь. На все свои отчаянные усилия каждый раз он получает лишь одно — ироничный треск удавки и застывший крик на пепельных зубах. Как бы он ни пытался, он ни разу не смог. Каждый раз его пальцы были не способны удержать сигарету в руках, пока бесы его личного подсознания открывали свои проеденные гнилью пасти и тянулись к его окроплённой кровью коже. Чья он кошениль? Каждый раз он сглатывал желудочный сок от удушающего запах из их глоток. Шестнадцатый аркан падает на алтарь, бесы визжат от подношения. Карло вина на ощерившемся лезвии сверкает, отражаясь в его последних сумерках. Маленькое поселение томится среди поросших лесом холмов. В самом центре возвышается огромная башня, диссонируя абсолютно со всем окружающим её пространством. Бушует гроза. В башню попадает молнии — и она мгновенно рушится. Из неё выпадает ангел, и молнии, разрезающие на лоскуты его крылья, не позволяют ему взлететь. Но именно сегодня у Тиса Нолана руки не дрожат. Ни это ли достижение? Ни это ли означает, что он делает верные шаги на пути к исцелению и избавлению от неё? Он жаждет собственного искупления. Жаждет залезть себе в черепную коробку проеденными никотином пальцами и разбить к чертям заедающую пластику траурной мелодии. Это его грёзы. Это — его личный реквием по мечте. Он встревает набатами ему в черепную коробку клокочущими словами, пока цветущая на пепелище сирень раззявливает пасть и возвращает его в реальность. Каждый грёбаный раз. — Какими судьбами, Нолан? — она буквально выплёвывает ему в ощетинившееся лицо собственный обвинительный акт, пока невидящим взглядом он разбивает её лично возведённые авангарды до свистящего хруста позвонков. Всё это — её лично придуманная фикция, и ему ломает его гонор от этого яда. Тиса лихорадит. — Слишком ты потрёпанный для обычного своего состояния. Вот она — стоит перед ним в своей покорёженной прогорклой истинностью ипостаси и заставляет его задушено вылавливать ланцетом прокушенного языка промёрзлый воздух. Уничтожь моё самолюбие, я взмаливаю до тебя — сломай мне хребет и прекрати мерещиться двумя личностями в моих возведённых мечетях. Сара Ленц холодно скалится, перекатывая по ротовой полости все невысказанные ему слова, и выплёвывает это гнилое наслаждение ему в ноги со всем присущим ей развратом. Сколько световых лет прошло с момента их последней встречи? Он обучил её сглатывать собственную ненависть, и она больше не встревает ей набатами поперёк глотки хищными лезвиями. Поджелудочная — её последнее пристанище. Синяки бьются цикломеновым оттенком ему в подкорку подсознания, и данная деструкция и регресс во всём своём проявлении щекочут ему разум. Трупные пятна цветут вечным сепсисом у него в глазах. Она сгорит, а Тис выйдет последним. — Падкая, — желчь накипью оседает на сточных канавах её дыхательных, перемалывая дробью челюсти безмолвно отведённые лично им секунды. Крапления дребезжащих зрачков он долбит ей в окольцованную мглу объектива, и Сара понимает, что практически не помнит его. — Ты падкая на страдания дешёвка. Для чего ты подошла ко мне в этот раз? Это до отвратительности странное стечение обстоятельств, но Сара действительно не помнит его. Она вспоминает малую часть из их жизни, на периферии подсознания ощущая лабридоритовое свечение подскуловых хищников его разума. Разума, который внедряется в неё и отдаётся спазмами в раскуроченных глазницах. Ей физически больно на него смотреть, но она всё равно пытается. Сара до заходящегося на рецидив сердечного спазма пытается хотя бы что-то найти в дельтовых переворотах его черепа, но всё что он ей преподносит, — это стёртое на пальцах прогорклое разочарование. Он действительно разочарован, и это ощущение агонии восходит в кубометрах её собственной неудачи. — Я не могу понять: в чём твоя вечная проблема, грёбаное ты отродье, — Сара выблёвывает ему в омерзительную усмешку все скуренные им за сегодня табачные, выламывая лезвием зрачков рафинированное ощущение его очередной победы. Взглядом он ей вылизывает трупные пятна на скулах, шее и запястьях. А она смеётся в этот момент, ощущая жар по всему телу. — Когда ты врываешься в моё личное пространство, то это расценивается всеми как норма. И тобой в том числе. Но когда я — ты скалишься как щенок. Кто же проиграл сейчас? Она выкручивает себе фаланги пальцев о невырыданную действительность происходящего, пока присутствие Тиса Нолана бьёт кульбитами по циркуляции её подсознания. Прошло столько времени, но он всё так же дробил её. Дробил её мысли, действия и всю её жизнь в целом. Нолан — грёбаная неисправная петарда, шипящей струёй летящая в плинт её внутригрудной. Он набатом облетает череп, пока дель памяти вылизывает ощерившимися зрачками когда-то оставленные им же вмятины. Сара вопила, когда Тис прижимал своё тело к ней и выкручивал ей суставы. Её захлёстывала агония, а он смеялся ржавыми ножницами, получая от этого первобытное животное удовольствие. Сара Ленц — его личное извращённое восприятие страсти. Пускай царствует эрос, но красиво, по-римски. Согласен ли он быть в таком случае её личным Тарквинием?.. Нашла ли она его за всё это время? Если она — нектар, то кто её амброзия? И в момент, когда все люди стремятся к знаниям, Тис Нолан стремился овладеть её подсознанием и сознанием настолько, чтобы она не имела возможности выявлять действительность происходящего. Чтобы она продолжала вылизывать всю его ненависть к ней с дёсен и губ, видя в этом своё единственное спасение. Его озаряет осознание бренности бытия. Его бытия. — Я это делаю по одной простой причине — каждый грёбаный раз ты позволяешь вытирать о себя ноги, — его пучина черничных лёгких высасывает сжигающую на периферии сознания боль. Чья это боль? Нолана, потому что в ней что-то изменилось со дня их последнего взаимодействия, или боль Сары? Боль за скованную удавкой глотку и невозможность выплюнуть голый кислород. — Каждый грёбаный раз ты говоришь мне что-то вроде «мне не нужно твоё общество, и оно меня никогда не сломает». Но в итоге что? Так было всегда и должно так же продолжаться. Он не видит другой альтернативы развития их взаимоотношений. Кто страдал, тот не забудет. И Сара Ленц никогда не должна забыть то, как каждую встречу он взращивал в ней ненависть к себе. Она не должна потерять между ними связующую нить их общего страдания. Их общей зависимости. Сара обязана видеть и слышать только его, не воспринимать боль и ощущать в надкостнице черепа только прогорклую ненависть. Но в итоге что? Их реальность падает мостами. Занавес. — А с чего такие доводы, Нолан? — она едко ухмыляется, вылизывая кончиком языка со своих губ собственную желчь. Бесы её подсознания вопят кровавым эхом в пустой курилке учебного заведения, когда он прослеживает это действие гелиактическими восходами в пустых глазницах. С текущего момента до посмертного существует Тис и боль — она. Она, которая гибель. — С чего ты решил, что мне так необходимы твои жалкие провокации, которые только по твоему мнению доставляют мне страдания? Они никчёмны, Нолан. Ровным счётом, как и ты. Она окунает его в кубическую бесконечность и заставляет захлёбываться в собственном раздражении. Подходит к ней чуть ближе дозволенного, выдувая леденящим взглядом чёрные дыры на неё худощавом теле. Обриетовая рубашка не скрывает на ней трупные пятна, и очередное осознание действительности происходящего запускает по его венозным сплетениям сотни килогерц. Его разум давит грёбаная обречённость. Она — грёбаная обречённость. Или безграничность? — Ты, видимо, до сих пор не понимаешь, с кем говоришь, — он тянет к ней собственную руку в зенитной ярости и вздёргивает её за острый воротник рубашки. Тянет на себя, взваливая на её тощие плечи груз своего презрения и ненависти. Секундная вспышка, и он выламывает ей зеркальное переплетение солнца костлявым аргентитовым кастетом. Она задыхается от ущемлённой глотательной связки и едва ли не падает ему в ноги от дробящей сознание боли. — Я не позволю принижать себя омерзительному и безвольному существу без собственного мнения. Я никогда не дам тебе возможности переходить эту грань. И каждый раз, когда ты на это решишься снова, я буду выбивать из тебя физически это желание, пока ты не поймёшь. Адовый резец встревает ей поперёк глотки, и она хрипло смеётся ему в скованное в холодном безразличии лицо. Спираль их общего безумия вьётся между ними всё больше, и она тянет дрожащие в ломке пальцы в попытке разорвать её. Разорвать эту грёбаную связь между ними и окончательно всё забыть. Но Тису Нолану было недостаточно её страданий. Ему всегда было мало Сары. Убей. Убей, убей, убей. А он и рад. — Это ты грани не видишь, урод с напрочь разбитой самооценкой, — она задыхается, приручая океанид в желобах его радужек. Сара режет себе пальцы без возможности разорвать всё, что их связывает, и расщепляется на вязкие комья грубого арбутина без возможности полностью забыть. — При каждом взаимодействии ты пытаешься самоутвердиться на мне за счёт физической силы, когда осознаёшь, что все твои слова — пыль. И всё что делаю я — пытаюсь донести до твоего разума, что ты конченный слабак. Нолан рубит ей все сухожилия, когда она пытается схватиться за его запястье и расцепить до сих пор сжатые на её воротнике пальцы. В Ленц — дьявольская любовь слизывать алкалоид его ярости с губ и натягивать оскольчатую улыбку в такие моменты. Она отдирает сгнившие пластыри, тем самым открывая собственную историю мазохизма, страданий и бесконечного желания найти источник этой ненависти. В нём — любовь вколачивать сгибы пальцев в её открытую грудную клетку и шевинговать рубцы её желания абстрагироваться от него. Это насилие, которое привело к падению величия Афин. Тис Нолан — перс, который подошёл первым к открытым ею воротам, раздробил все её нормы нормали и стремления к нормальному существованию. Он низложил абсолютно все её привычные устои, разграбил её подсознание и сжёг акрополь. Каждый грёбаный раз он находил возможности добраться до неё. — Но ты решаешься на это каждый раз и ещё смеешь мне говорить, что не падкая на страдания дрянь? — он раскалывает аргиллит в её радужках, захлёбываясь в этой ненависти к ней. Но оправданная ли она? И в чём её исток? Нолан тянется к ней ещё ближе, и аромат металлической крови въедается в его слизистую. Дурманит. — Каждый раз ты скулишь, но всё равно не можешь отказаться от этих страданий. Ты либо зависима от них, либо тебя это заводит, что вдвойне мерзко. Второй этап сломления Афин наступил. Выиграет ли она сейчас в этой войне? Или всё изначально было предрешено и все попытки противостоять этому максимально бессмысленны? Сейчас в ней плещется сорок процентов магнезии, и она вдыхает в себя спёртый воздух, отчаянно цепляясь за остатки разума. Слишком много травмирующих событий произошло за малый промежуток времени, и эта боль начинает произрастать за гранью её понимания. Ляпис горит в мааре расколотого бытия, и Нолан выдыхает это зарево ей прямо в лицо. — Ни тебе меня попрекать в том, что меня заводит, а что нет… Или ты уже забыл, как ты прижимался ко мне со стояком в автобусе? — она в недовольстве и неверии происходящего поджимает черничные губы, до сих пор не осознавая причину того, почему Нолан продолжает вколачивать свои пальцы в её рубашку. Сара Ленц — вечное горение и периодические выплески керосина для его и так распожаренного огня. Она скалится, успешно перенимая способность к сломлению. Трупы распевают реквием. — И как раз таки с того момента ты как с цепи сорвался по отношению ко мне. Не можешь смириться с тем, что я завела тебя? Или тебя с того момента начали самого заводить страдания? Если я права, то ты полнейшая никчёмность во всём своём проявлении. Нолан с кавитационной пеной у рта прослеживает все её мимикрические изменения после осознания сказанного и медленно отодвигает голову на несколько сантиметров от неё. Привычно-надменно поднимает подбородок. Тис скалится и одновременно с этим приходит в холодное бешенство, когда Сара начинает вгрызаться в его разум и отдирать зубами комья этого сучьего беспамятства. Смазанный след от черники остаётся вечной эпитафией на его теле. Что это? Отчаяние, которое дробит суставы и заставляет заместо них прорастать менгиры без возможности расцепить собственные пальцы. Но отчаяние ли? Он продолжает её держать за воротник рубашки, пока в этот момент Сара Ленц успешно нащупывает гниль в его разуме. Опухоль. Болезнь мирового масштаба. Она продолжает вколачиваться разрезанными пальцами ему в грудь, имея полнейший иммунитет к этому. Раскурочивает крылья его рёбер и сваливает ему под ноги абсолютно все воспоминания. Незнание и беспамятство в текущий момент — не есть их отсутствие. Они пулей дырявят его виски. В груди зияет небесный меридиан трахеи, и она вырисовывает своей блядской натурой надгробные созвездия на его плеяде разума. Беспамятство дробит его воздетый на себя вакуум, и с текущего момента Сара Ленц остаётся вечной памятью в его воспалённом мозге. Беспамятство — гибельный прыжок в её окостенелые объятия. — Я снова повторю вопрос, который задавал тебе тогда, — неожиданно спокойно отвечает Нолан, пока импульс её ошибки заставляет его разжать пальцы. Он играется с кастетом на руке, вылизывая все оставленные кем-то раны на её теле, потому что имя Сара — никакая не панацея, а имя Элизабет — революционный катаклизм. — Тебе доставляет удовольствие понимание того, что на тебя у кого-то встал? Запах крови его дурманит. Запах её крови. Концентрат типичного для неё бесстрашия и бесконечная цикличная тяга к разрушению будоражат всё его подсознание. Тяга Сары к Нолану встревает ему дигестией в полость рта, и от этого сладкого послевкусия он искривляет губы в насмешке без возможности избавиться от него. Его тяга к ней — раздавленная жалость поперёк собственного горла. Всё происходящее между ними — глинт в раздробленные ноги и последующая пустота, которую необходимо бы проползти, но каждый из них остаётся у этого обрыва без возможности сдвинуться. Они друг друга отчаянно тянут на дно, но доставляет ли это им удовольствие? Их лично придуманная парадигма рушится под гнётом общепринятых стандартов, пока Нолан бездумно вгрызается худощавыми зрачками в дымящийся тьмой взгляд Сары. Разглядывать лично им посеянных бесов в её разуме являлось весьма увлекательным занятием. Или их подселила в его разум именно она? Нолан усмехается этой неожиданно-дробящей разум мысли и вперивается взглядом в ванильный закат. — А если серьёзно, как это вышло? — она продолжает воздвигать этот бесконечный культ страданий, пока он выскабливает на дне своего желудка направленную на неё желчь. Канавы заполняются мерзостью по имени «Сара Ленц», и у него обостряется полнейшее нежелание отвечать на поставленный вопрос. — У тебя изначально была какая-то маниакальная ненависть ко мне, поэтому я максимально удивлена твоему возбуждению. Накипь кадмия сверкает в её радужках, пока эта смертельная пляска завлекает его в нескончаемый круговорот без возможности выбраться из него. Азимут трещит под раздавленными обрывками её взгляда, и Нолана настигает шаткое понимание реальности. Вот он, этот момент для голой искренности впервые за такой промежуток времени. Но он ли? Или это очередные проделки от Hole? Но грёбаная ирония в том, что именно блядская натура Сары Ленц приглушает эти натиски и он может себе позволить ощущать себя целостным в такие моменты. — Я не знаю… — он выстреливает из разорванной глотки словесную одичалость по причине того, что сам себе не мог ответить на этот вопрос. Сара может быть прародительницей Апокалипсиса. Она может разрушить врата Эдема, и тогда никто не добьётся спасения. Она может характеризоваться смертью, чумой, голодом и войной. Но у Нолана буквально выработался и устоялся окровавленным цементом иммунитет к воздействию извне, когда эта дрянь находится рядом с ним. — Я не хочу, чтобы ты необоснованно себя возвышала из-за этого, но, возможно, сыграл факт чистого физиологического воздействия. Ты тёрлась о меня, и организм не смог не среагировать на этот раздражающий фактор. Ты — раздражающий фактор. И теперь именно он скулящей шавкой бросается на неё, оскалив прокуренные зубы. Потому что именно сейчас Нолан добился осознания впервые за столько времени. Впервые он нашёл первоисточник собственной ненависти и такой реакции на неё. Hole — пропасть, но именно Сара Ленц не сталкивает его одного в эту бездонную стеклянную пучину собственного раскалённого безумия, а прыгает вместе с ним. И даже если Эдем будет досконально стёрт под её берцами, Тис в любом случае добьётся спасения. Ирония в текущий момент сквозит по трещинам окостенелого кадыка, пока ледовое побоище в её разуме предпринимает попытки зацепиться за сквозящую в воздухе истину. Занавес опускается в очередной раз по причине того, что просьбы о спасении никогда не было и ему оно в любом случае не нужно. Но Сара всё равно каждый раз принимала абсолютно всё, что он ей даёт. Скуля, хрипя, падая каждый раз на рвань и в сточные канавы. Но принимала. Провоцировалась на все его всплески агрессии и укоренялась в реальности, где есть он. Где он неразрывно был связан с Дырой и протёртой удавкой, которая всегда была ему протянута. Но Тис Нолан — не алфавит страданий, а Сара не пропись. Он никогда не любил страдать, и сам факт его наличия вызывал у Нолана лишь омерзение. Но Сара никогда не избегала этого безумия и каждый раз осознанно балансировала на грани одновременно с ним. Но Holе он ненавидит, значит, и Ленц тоже. — Неужели всё так просто? — она закатывает глаза в секундном раздражении, выглатывая поднимающуюся по глотке желчь. Её невыносимо тошнит, и у неё кружится голова, пока на избитых вспухших губах держится перманентное желание держать улыбку победителя в их текущей баталии. Впервые. — А как же клишированное «от любви до ненависти один шаг» и «от врагов к возлюбленным»? Или данного развития событий не будет? Нолан хрипло смеётся, предпринимая попытки взять под контроль рецидивное желание впечатать её голову в шелестящее сетчатое ограждение. У него в глазах — дельта инеевых рек и немой укор. Губы выгибаются в надменной насмешке, а на языке — отвращение мирового масштаба от регрессии её подсознания. Саре в такой момент лицезреть на него обжигающе больно, и её начинает тошнить ещё сильнее. Но, в любом случае, она уже переиграла скаливших бесов его подсознания и с текущего момента её больше ничего не волновало. Под ногами снова глинт. Но кто сейчас упадёт в разинутую пасть бездны? — Какая же ты бездарность, — он снова предстаёт в её сознании привычной обыденностью, провоцируя в очередной раз застывший каймак укоренённого мнения о нём. Нолан всегда будет продолжать покрывать непробиваемым глетчером оттепель её разума и вытаптывать стёртой подошвой ботинок гроздья этой надежды на лучшее. Это гротеск в первой инстанции. Но в чём всё же истина? Неужели в том, что его возбуждало её конченное безумство? И если Сара Ленц — церковь, то он возьмёт на себя роль Варга Викернеса. — Данного развития событий никогда не будет по простой причине, что меня вымораживает одно твоё присутствие. Тис Нолан аналогично не беспокоится о своей посмертной славе в её реальности. Монументы не приносят пользы мёртвым, и только поэтому он будет жить вечно. В её реальности или своей собственной. Она исчезнет, а он останется. И в этом была простая истина, которая являлась ответом практически на всё. И в том числе на извечные вопросы, которые Сара задавала себе либо ему и дробила тем самым его существование на режущие составляющие. И ему каждый её грёбаный поступок вырезал «unconsciousness» в его затихшем подсознании. Седьмой круг жаждет Сару. Когда-нибудь она окончательно погрязнет в абсолютной бесплодной пустыни, раззявливая пасть и выглатывая капли огненного дождя так же, как и сейчас перед ним. Нолан едва ли не выплёвывает в неприязни собственную желчь, а она в этот момент скалит зубы в ожидании этого. Но Сара Ленц — не Орлеанская дева, и он не понимает первопричину такого стремления оказаться в Горючих песках. Лилит в ней взмахивает рукой и стремится поставить его на колени. Нолану смешно. — Прекрати каждый раз говорить о том, что я тебя раздражаю, — она растягивает губы в очередной насмешке, уже не подражая ему. Все его реакции и действия — выточенная уверенность в ней, которая к текущему моменту стала неотъемлемой частью её разбитой личности. — Меня заебало выслушивать это каждый раз от уличного щенка, видя совершенно противоположное этим словам. Ты контактируешь со мной, и в том числе по своей инициативе. Поэтому имей хоть какое-то уважение к тому, что я терплю тебя уже столько времени. Очередное кровавое эхо её слов отражается в последнем зареве их взаимоотношений, заставляя её возгораться в этом созданном им душном смоге. Но в последнем ли? Он никогда не добьётся её ненависти. Ненависть — сильное чувство, и Тис Нолан его не заслуживает. Продолжая вытягивать загибами пальцев из неё все эмоциональные всплески, он пытается уничтожить её личность, не осознавая, что именно у него нет той самой индивидуальности. Именно Тис — пустышка, которая не может либо не хочет нормализовать своё состояние и в этот увлекательный танец под похоронный марш пытается завлечь и её. Сара уверена в том, что он утягивает за собой в могилу и её по той простой причине, что одиночество — самый его первостепенный страх. — Иметь хоть какое-то уважение? — на его губах в грёбаный очередной раз играет снисхождение по отношению к ней, и Саре невыносимо хочется харкнуть ему прямо в лицо. Она слишком устала видеть это из раза в раз. Из раза в раз он разбрасывает по атласу её тела трупные пятна, но ей больше не хочется перманентно скулить от этого. У неё отсутствует раннее желание что-то ему снова доказать, и всё что в ней осталось — истлевшее разочарование. — Ты думаешь, я не осведомлён о том, что произошло две недели назад? Она замирает. Несколько секунд — и её растаскивают по крупицам в какой-то из параллельной вселенной. Альвеолы лопаются под её истеричный смех, пока она продолжает всматриваться расширенным краплением зрачков в него. В себя. В свою севшую глотку с лакмусовыми следами от лично затянутой удавки. Нолану доставляет удовольствие смотреть на её двигающийся от невырыданных слов кадык. Ему остервенело нравится хрипло смеяться, переворачивая собственные лёгкие. Дым от скуренных Ноланом за сегодня табачных давит на неё, но Ленц не может не дышать им. — Ленц, ты шлюха, — он приподнимает остриё бровей и вышвыривает чистый, едва ли не искренний смешок ей под ноги. Ему доставляет удовольствие собственное ощущение расслабленности в текущий момент, и всё что ей остаётся сейчас — лицезреть то, как снисходительно он смотрит на неё. — Грёбаная невыносимая шлюха, которую отъебали несколько мужиков, и ты ещё смеешь мне что-то затирать за уважение к тебе? Ты — не более чем мерзость, и я был лучшего о тебе мнения. Был лучшего мнения? Мнения? Высказанное им и последующая гнетущая пауза не добивают её окончательно. Совсем нет. Но, на удивление Сары, текущая ситуация в какой-то степени заставляет её рьяно цепляться за такую привычную и уже въевшуюся в неё обыденность. Всё что угодно. Ненависть к ней. Раздражение. Животная жажда задеть её за живое. Всё что угодно. Но только не снисходительность. По крайней мере, не сейчас, когда их диалог настолько ощутимо изменился. Пожалуйста, только не оно. Ей нужно его внимание. Ей нужны его разрушающие эмоции, даже если они деструктивны для обоих. Но только не это осознание начала конца. Но если она — мерзость, то сейчас сыграло разочарование на разочарование. Баш на баш. Чей следующий ход?.. — Да что ты, — она выдавливает из себя горькую усмешку, размазывая трясущимися пальцами по губам скисшее зарево черники. Антрацитовое сверкание в её глазах забавляет и в какой-то степени немного удивляет Нолана. — Это было изнасилование. Меня накачал какой-то хуйнёй твой весьма занимательный друг Джим. Интересно складывается, не правда ли? Но ещё интересней то, что я не должна была помнить, понимаешь?.. Ничего. Абсолютно. Но… сука, я осознавала каждую ебучую деталь и ощущала практически всё. В его разуме что-то щёлкает, и он прослеживает в её сказанном схожесть практически всех деталей с собственной ситуацией. Звуковая изолиния адовой стрелой врезается в их и так шаткое взаимоотношение, дробя ему перепонки. Насквозь. Кто-то вопит на фоне, и Тис недовольно морщится. Кроше их какой-то конченной связи, на всеобщее удивление дрочащих мальчиков и солнечных девочек от вида этой гротескно выебанной фрески, взвинчивается ещё сильнее, произрастая уже под кожей. Эта связь должна была разорваться после сегодняшнего разговора. Его спокойствие сейчас становится показным, и в текущий момент он не осознаёт только две истины. — Суть не в изнасиловании, а в том, что я изначально тебя предупреждал обо всём, — очередное выкуренное разочарование оседает на его пальцах. Он заменил сигареты и теперь не в состоянии переформировать своё восприятие так, чтобы привыкнуть к новому вкусу. — Но ты самолично завела себя в эту клетку, и только ты в этом виновата. Ты всё же разочаровала меня. Nat Sherman оседает горечью на его языке, пока Сара стирает с убийственной придирчивостью парадоксальную реальность со своего застывшего лица. А обвиняли ли несчастную Лукрецию в том, что её изнасиловали? Виновата ли жертва в свершившемся, размазывая струящуюся вагинальную кровь по стенам мёртвой комнаты. Безмолвной комнаты. По какой причине он — это Сара, а она — это Тис? В его пересушенной горловине встрял данный вопрос, и эта желчь его точила. И продолжала стачивать понимание всё это время. Сара в этот момент не хочет признаваться даже себе в том, что ей жаль. Но жаль за что? За то, что даже здесь она не смогла найти своего собственного Тарквиния? А хотела ли она того, чтобы им был Нолан? Ей до блядоты смешно. — Я и никогда не добивалась твоего признания, — убогая горечь начинает распространяться по её телу, но Сара всё равно не желает признаваться себе в том, что её красит эта ювелирная работа. Скорбные грехи возопиют где-то вдалеке, заставляя раскрывать все болезненные старшие арканы на воздвигнутом в её подсознании столе. После башни на древесину с шелестящим звуком падает смерть. — Ты мне нахуй не всрался, Нолан. Очнись уже. Тис сам осознаёт ювелирность расположения трупных пятен на её посеревшем теле, пока вязко-цементное плато их взаимоотношений принимает на себя очередную паутинную трещину. Засаленный дёготь покрывает ответ на его последний вопрос всё больше, и он начинает осознавать логическое завершение их разговора. Потому что всё, что есть сейчас, — это кодеиновая пустота слов и пирротинно-лживый яд в её направленном на него взгляде. Ей уже давно впору захлебнуться им самой, но Сара Ленц глотает каждый раз и даже не морщится. Это — панацея. Приделанная к надкостнице черепа привычка. Привычка быть здесь. Она переросла прошлый левиафановый страх от того, что он способен сделать с ней здесь, в гуляющих призрачных тенях со стороны продырявленного настенными надписями строения. Поэтому Нолан молча усмехается и уходит. В очередной раз. Вот она — её привычная обыденность. Сара продолжает верить в собственную ложь и кормить ею своё окружение. Именно так она не задыхается, когда от его удара в живот у неё началось кровоизлияние. Ткань тёмных брюк не раскрывает неосторожно сваленные на стол карты. Также остаётся нераскрытой ещё одна истина. Фреска для кого?