Зависимость

Путеводное светило с рая по имени «Роуз Уайт Канцвер» тонет в расширении чёрных дыр его разума вместо свинцового солнца. В ней все изгибы, трещины и сколы отражаются новыми импульсами каждую их ненавязчивую встречу. Осадок очередного разочарования оседает окостенением в надкостнице его черепа и распадается заломанными трещинами в разветвления его личной лазури. Диатриба между ними укорняется всё глубже. — Какая встреча, котёнок, — она высмеивает сказанное, в иронии кривя покрытые кошенилью губы. В ней осталась всё та же маниакальная любовь перекатывать по полости рта те слова, которые она когда-то прижгла вечной неизбежностью в его уже не поражённом разуме. — Что ты здесь делаешь? Как я помню, тебе же не нравились такие места. Она беззащитна, когда он её оценивает. Беззащитна и в момент, когда он равнодушно искажает пространство ланцетами зрачков и немного склоняет голову на источник звука. Роуз — не человек слова, но всё равно выполняет данное когда-то обещание интересоваться его жизнью. Но для чего? Он уже не с вмятиной в груди, устал и вполне стабилизировал собственную жизнь. Это — их атавизм. Роуз — грёбаный пережиток прошлого, и Гиммлер не хочет здесь находиться. — Так сложились обстоятельства, — Тиль разбивает на ненужные сколы дельту и швыряет ей под острые шпильки. Равнодушно и без возможности уже за что-то зацепиться. В нём — полнейшая тишина, но она всё равно предпринимает попытки вывести его на эмоции. Она жаждет услышать его заходящееся в треморе сердце и в очередной раз убедиться в своей нужности. В своей непревзойдённости и незабываемости. — Я не думаю, что есть смысл продолжать этот разговор. Удачи. Но всё, что лицезреет Роуз Уайт Канцвер, это рецидив выхлопа его седого дыхания и ленивый разворот корпусом тела. И больше ничего. Абсолютно. По этой причине она становится огромным незнанием того, что делать дальше, и всё, что ей остаётся сейчас, — в каком-то одичалом отчаянии схватить его за рукав потёртой кожаной куртки. У неё моментально возгорается мотыльковое нежелание глотать гроздья волчьей реальности и добиться от Гиммлера хотя бы какой-то реакции на происходящее. Прежде всего именно на неё. — А мне кажется, смысл как раз таки есть, — она пропускает по собственным витиеватым узлам вен колья когда-то упущенной вечности. Их вечности. В ней теряется парадоксальная действительность происходящего, обостряя неумение ухватиться за сквозящее сквозь отстреленное пальцы время. Тиль собственноручно выпускает дробь патронов и выхватывает собственный рукав куртки. — Ну что ты?.. Неужели у тебя нет никакого желания поговорить со мной? Поинтересоваться моей жизнью? Нас ведь столько всего связывало… У Тиля вырывается усталый смешок. У него под надкостницей черепа расщепляются на острые составляющие размышления о правильности совершённых когда-то в прошлом поступков. Это разрушающая обоих эмансипация в первой инстанции, которая когда-нибудь должна была закончиться. Она и прекратилась, фигурируя теперь в его жизни логическим завершением того, что его тянуло на дно всё это время. Максимально быстро и бесповоротно. И если в этом мире отсутствует счастье, то хотя бы Тиль избавится от деградации в нём. — Вот именно, что связывало, — он приподнимает уголок губ на её зеркально-рафинированную и покорёженную в отрицании происходящего улыбку. Она не хочет верить в то, что эти их дни когда-нибудь диссоциативно перестанут существовать друг с другом и окончательно расщепятся в сквозящем между ними напряжении. — Сейчас это максимально бессмысленно, и у меня нет абсолютно никакого желания контактировать с тобой. Культура давит и ограничивает человечество, заставляя его безгранично страдать от возрождённых кипящих котлов. Но Тиль Гиммлер уже не страдает, придерживаясь истинного для него пути — грехопадения. Жалкая спираль её гнилостной улыбки пытается завязаться на его шее, пока она до отвратительности дешёвым кофе в вкраплениях зрачков предпринимает попытки проконтролировать все его мимикрические изменения. Бесполезная и жалкая попытка с её стороны. Роуз Уйат Канцвер — дешёвка. И он тогда ошибся. Ей уготован второй круг Ада, но даже с молчаливым судьёй проклятых, он уверен, Роуз перепихнётся. И единственное, чего он так отчаянно жаждет, — чтобы ей раздробили ореол мнимой концентрированной святости, выкрутили все суставы и истерзали бурей всех её прошлых предательств. Она этого заслуживает. Она заслуживает того, чтобы ей влили в проеденные гнилью лёгочные отверстия концентрат магмы. Но всё, что ей уготовано сейчас, — это пропускать через упавшую горловину наигранно-хриплые вдохи и выдохи. К его величайшему несчастью. Антуражная кофейня сквозит односторонней печалью где-то на фоне. Тиль жаждет выбраться в реальность. — К чему такая категоричность? — её вытягивают выстроенные им же северные полюсы за бледные мёрзлые пальцы в Геенну, но Роуз всё равно отчаянно продолжает цепляться за ту реальность, которую жаждала видеть именно она. Крошка инея стынет на её разгорячённых лёгких в момент, когда Гиммлер вышвыривает под плинтус всю её никчёмную горделивость. — Вне зависимости от того, на какой ноте произошло расставание, мы всё равно не чужие друг другу люди. Роуз Уайт Канцвер не путеводное светило, а разъедающая его нутро желчь. Он жаждет соскрести со дна своего запавшего желудка весь оставшийся концентрат этого яда и выхаркнуть ей прямо в лицо. Так, чтобы она скривилась. В его пульсе — рецидив желания прекратить дробить полотно висков и окончательно абстрагироваться от неё, когда он замечает в её зрачках серповидный ужас от его цепкого и разрушающего разум безразличия. Почему он не страдает? Она так жаждет падения его величия и лицезреть боязнь существовать без неё. — Роуз, не трать моё время впустую, — в нём произрастает вставшая поперёк глотки религией мечта перестать ощущать вкусовыми рецепторами убогое послевкусие эбонитового разочарования. Очередного разочарования по отношению к ней. — Ещё раз повторяю, у меня нет абсолютно никакого желания как-либо контактировать и пересекаться с тобой ещё, потому что я ничего не испытываю к тебе. Вообще ничего. И сегодняшняя встреча — не более чем случайность, которая, я надеюсь, больше не повторится. Роуз. Почему именно Роуз?.. Не привычное и выскобленное в обрывках памяти «Роза», а холодная и безразлично-цепкая официальная интерпретация её имени. Сейчас у неё резко обостряются в поражённом опухолью разуме незакрытый гештальт и резистивный ужас от понимания всего происходящего. Как же так, котёнок?.. Почему ты не страдаешь и не возвращаешься ко мне? Роуз Уайт Канцвер — безумие и личная путеводная в адовы круги для всего её окружения. Но в это окружение уже не входит Тиль Гиммлер, и она на рецидив заходится телесной дрожью, пытаясь расколотыми зрачками вновь ощупать его, этот вечно синий абутилон его холодных глаз. Почему ты спокойно существуешь без меня? Она так отчаянно жаждет снова разорвать флёровые бронхи запахом его желания быть рядом с ней. Роуз давится концентрированным недовольством, а после вздрагивает от неожиданного звука. — Познакомишь меня со своим другом? Гиммлер замирает буквально на секунду, впечатываясь лезвийным оскалом зрачков в подошедшего человека. Предпринимает попытки его идентифицировать, но всё тщетно, потому что ему максимально безразличен тот факт, с кем она проводит здесь время. Хаос в грудных карцерах давно застыл молчаливым крещендо. Роуз Уайт Канцвер — уже не анархия и не его кошениль, поэтому сейчас Тиль с какой-то поверхностной заинтересованностью прослеживает дальнейшее развитие событий без особого желания участвовать во всём этом. Роуз молчит. — Видимо, моя девочка потеряла дар речи от моего неожиданного появления, — он кривит губы в подскуловой усмешке, приобнимая Роуз за выточенную талию. Гиммлер замечает, как в ней разрастается потрошащее разум цунами, заставляя безвольно и сипло дышать без возможности уже что-то исправить. А нужно ли? Она ежесекундно становится подверженной погибельной мономанией, но Тиль никогда уже не станет для неё плацебо. Уже окончательно всё. Он увидел того, кого она ждала в тот день, и ему этого достаточно. — Луций Домиций Агенобарб, рад знакомству. Тиль не видит смысла представляться. Всё, что касается Роуз, не имеет никакого смысла. Абсолютно. Необузданное желание уйти отсюда распространяется терпкой патокой по всему его телу и нутру, увлекая источающим ароматом метана окружающих людей в смертельный танец. Роуз Уайт Канцвер обязана умереть и ничего не оставить после себя. Её имя должно быть стёрто с памяти абсолютно всех людей, которые когда-либо имели с ней контакт. Иисус скажет, что это грешно, но Тиль замолит перед ним свои собственные и её грехи. Потому что она — падкая на прелюбодеяние дрянь. Её отчаянное желание дышать и растянуть эти минуты в вечность он перекроет подошвой обуви, потому что Тиль не должен был оказаться в этих условиях. Но Канцвер в любых обстоятельствах ищет для себя пользу. Даже в этой, маниакально желая раздробить ему чувства и разум. Но всё, что он делает, — это задушенно смеётся, забивая скальпели себе в лицо ещё глубже и выхаркивая ей в гортань густую горячую кровь. Какая грёбаная, чёрт возьми, жалость, что он когда-то был влюблён в неё. — Ты чем-то похож на моего знакомого, — у Тиля режущее в надкостнице черепа желание выблевать торнадо ей в проеденную разложением улыбку, чтобы оно размозжило ей это блядское остервенение и все кости до свистящего хруста траурной мелодии. Никто не придёт к ней на могилу. — Мимикрией либо чертами лица. Не особо хочу разглядывать тебя и углубляться в это, но, определённо, схожесть в чём-то точно есть. Луций насмешливо кривит губы, обнажая жёлтый сколотый резец. Концентрация ацетона в крови увеличивается, и у Тиля начинает ломить суставы в очередном желании уйти отсюда. Жажда свежего воздуха и отсутствие склизкой когтистой руки на своей шее встревают ему набатами в черепной коробке. Он в последний раз прослеживает безучастным взглядом собеседника и замечает небольшую несостыковку в его внешности. Клочок отвратительно смывшихся волос на фоне медного оттенка отпечатываются голубизной у него в сетчатке глаз. Выглядит дёшево. Соразмерно его новоиспечённой кошенили. — Ты так и не представился, — он сдирает кожную шелуху с плотных обветренных губ, вытягивая вспенившиеся гласные, которые сквозили в этих словах. Если хаос — это не философия и он не может быть её началом, то Луций имеет возможность реализовать и заставить её существовать на грани с ним. Хаос — философия, которую он ёмко-певуче распевает, и Тиль теперь полностью осознаёт, в чём причина того, почему Роуз ушла к нему. — Ты весь так и блещешь нежеланием здесь находиться, но уйти, не представившись, — верх нетактичности. С текущего момента философия и хаос между ними тремя соседствуют друг с другом. Хаос просачивается насквозь в философию и сеет безумие в её составляющей собственного существования. Тиль в этот момент жаждет стянуть белоснежный серп её шеи своими холодными пальцами, потому что именно она, Роуз Уайт Канцвер, отчаявшаяся дешёвая шлюха, предпринимает попытки открыть его личный архив и вывернуть всё наизнанку. Снова. Изнутри его точит желчь, но он гнёт губы в подскуловой улыбке. Им нужна была история для сочувствия, но Тилю Гиммлеру было на это слишком безразлично. Это — её трагическая ошибка. — Тиль Гиммлер, старый знакомый твоей девушки, — Тиль врывается металлом ей под кожу, разрезая её узлы бесконечных войн на скованных в ужасе запястьях. Всего её мышления недостаточно для мысли, поэтому она чувствует близость смерти. Краха своей личности. Неодолимое безумие. Копья сознания сломаны, и Тиль разрывает фактуру её спокойного бытия своими идеалистическими лекциями. Она обязана слушать и внимать всему сказанному. — Имя у тебя весьма интересное и нетипичное. Будет забавно, если присутствует взаимосвязь с античной историей Луция Юния Брута. Что? Секундную тишину прорезает смешок Роуз. Неортодоксальность его поведения бьёт по сознанию Луция, и он удивлённо приподнимает густые брови. Если хаос генерирует из себя бытие и мышление как возможность, то Тиль воспользуется этим развитием событий себе на пользу. Он определит истину как абсолютно чистую субъективную достоверность и ответит себе на все интересующие его вопросы, потому что сумасшествие — это смерть мысли, но рождение чего-то более серьёзного. Это рождение Диониса. Любовь войн не стоит. Поэтому Тиль Гиммлер так легко отказался от неё. — Первый раз слышу об этой истории и максимально удивлён, что об этом говорит такой человек, как ты, — его мнимая насмешка рвёт кожу губ и отделяет от великой трагедии катарсис, очищая его собственное изумление от нравственности. Дефиниция укрепляется в понимании обоих, и на фоне всего именно это раскрывает пассивное страдание человечества под бременем насилия. — Но я учту на будущее и на досуге как-нибудь почитаю об этом. Категория трагического всегда будет тесно связана с категорией возвышенного и драматического искусства. Основная проблема в том, что антропологический аспект его расколотого восприятия слишком сильно въелся неотъемлемой составляющей в его жизнь. Он начинает обособленно рассматривать внутренний мир отдельного человека, где сталкиваются противоположные моральные силы. Человек — существо свободное. А свободен ли он? Тиль неспокоен и противоречив. Он не входит ни в один состав высших сил. Это — его новая героическая личность, и Тиль Гиммлер когда-нибудь сможет познать данную диалектику собственного разума. — От такого человека, как я? — олицетворение его идеи и конкретного строя мысли бьёт набатом в восприятие всех слышащих его людей. У него нет сочувствия в момент, когда человек совершает ошибку и встаёт на безнравственный путь. Тиль дал тогда свободу и теперь взирает, способен ли будет человек ею грамотно воспользоваться. — Она всё-таки обо мне что-то рассказала, или ты строишь мнение о человеке, исходя из его внешнего вида? Забавно. Этот вечный разрыв между желанием и совестью и есть выражение инквизиторского насилия над материей разума. Весьма драматично наблюдать за всем этим, потому что это самое настоящее проявлении мученической влюблённости в яд. В то, что тебя разрушает на мелкие составляющие и заставляет принять смерть за собственную религию. Религия всего человечества — любовь, и только поэтому Тиль Гиммлер больше не влюблён в неё. Божественное право королей — фальшивка. Всё это — не более чем фальшивка и иллюзорность во всём своём проявлении. Расшитый серебром багряный покров оседает на подкорке его подсознания, заставляя проявляться чем-то мнимым скулежом на багровом зареве этого логического окончания всего. Кровоточащие стигматы смеются в разбитом стекле. — Друг, расслабься, — скрип его смешка Тиль расценивает предзнаменованием Армагеддона этой случайной встречи, но в ответ он лишь растягивает оскал и смотрит непозволительно испытующе на него. Замечает судорожный вздох и дрожащий кадык Роуз и пятнает собственным грехом её статую, оправданно ощущая себя выше них. — Моя малышка мне, к сожалению, ничего не рассказывала о тебе. Но твой внешний вид говорит сам за тебя: я не думал, что байкеров что-то интересует, кроме их железа. Неудачное колкое высказывание провоцирует Тиля на глухой и режущий собственные слуховые рецепторы смех. Он ощущает всем своим нутром какую-то неясную для него агрессию и стискивающие пальцами глотку цепи. Выплавленные серебром кандалы падают ему под ноги в момент, когда он встречается с Богом лицом к лицу и сходит в адову яму спиной вперёд. Фальшивый и беспутный. Это Ад, и Тиль Гиммлер не обязан ни одному из богов. Я сделаю всё для тебя. — Как видишь, интересует, — он хоронит на поверхности логическое завершение этого ненужного для него разговора и отчаянно жаждет больше не находиться здесь. Вообще. Ему смешно. Роуз дерзко предполагает, что рядом с ней он в любом случае встретит собственную смерть. — Я думаю, что мне уже пора. Удачного вечера. Тогда страдай. Сегодня он встретился с чем-то, что посчитало его существование непозволительным и заставило ответить за всё необъятное пространство, что он занял. Сегодня он встретился с ней. В нём с каждой прожитой секундой крепко укореняется понимание того, что в тот день он сделал правильный выбор. Если око за око — путь чудовищ, то пусть геенновой тварью будет не он. Гиммлер уходит, потому что больше не выглядит как смертный. Это окончательный конец.