Зависимость

Когда уже за ним придёт смерть? Он устал ждать. Это история об очередном его безумстве. Желчь. Слякоть. Это проеденное терпкой гнилью богемство, которое является прослойкой между интеллигенцией и другими общественными классами. Поэтому в текущих условиях именно Риз Стриндберг является извечным интеллектуалом своего поколения. Асинергия гнёт разодранные губы в едкой улыбке, пока окружающие его шлюхи раззявливают свои пасти в попытке сжечь собственные памфлеты. Выглядит пагубно. Отвратительно. Дёшево. Приглушённый смех вылезает из его склизкой глотки и теряется в этой атмосфере человеческой рецессии. Риз не уверен, что это был припадок. Он же всегда так делает — говорит полнейшую для собственного окружения бессмыслицу, но одновременно с этим исцеляет людей. Втирает в дёсны порошок, а после интересуется религиозным поведением. Оно так похоже на безумие, что никто не способен его отличить. — Как думаешь, вера — это болезнь? — Риз перекатывает задумчивость собственного вопроса по ротовой полости и едва не давится им. Что есть хроническое отравление человека свинцом? Сатурнизм или глянцевые пули его слов? Ему впервые жаль, что выстрел не последовал. — Это пагубное воздействие на человечество или безликое стремление к жизни? Желание приблизиться к разгадке величайшей тайны этого столетия завлекает Риза Стриндберга в смертоносную пляску его собственных страстей. Показывает, что есть истинный катарсис. Что есть последующая пустота. Ему до омерзения хочется блевать от перверсии всех этих щенков, не способных думать о чём-то возвышенном. От отсутствия их желания. Он устал оправданно возвышать собственную личность и в извечном презрении взирать на апогей их страданий. Кто он? Уизерспун — один из этих щенков, и Риз готов поделиться с ним этой истиной. — Я думаю, это повод отъебаться от меня с этими философскими вопросами, — усталость от всего происходящего сквозит во всех проекциях Джима, когда он предпринимает попытки абстрагироваться от всего происходящего. — Меня не интересует устройство этого мира и всё прилегающее к этому, поэтому я тебе не собеседник в этом. Риз недовольно трёт переносицу. Выдыхает истлевшее разочарование в спёртый воздух помещения и бездумно вглядывается в потолок, периферией взгляда замечая безжизненный облик всего их существования. Скалится, пока ореады его подсознания искажают свои лица от отвращения к человеческому естеству. Но что есть мысль? Вязкая субстанция, которую он жаждет влить каждому в глотку, и запустить массовый процесс отравления. Истребления. Перерождения в высшую суть. Риз обязан донести до человечества свою мысль и помочь им переступить данную грань. Избавить их от страха. — А что тебя интересует? — он натягивает на себя ореол и взирает на Джима с возвышенности, схаркивая слизь в проеденные гнилью маары его подсознания. Восприятие улавливает его недовольное цыканье, и в этот момент Риз жаждет прострелить ему висок. — Хрустящие купюры? Тачки? Сосущие тебе здесь девочки в порванных чулках? Ты деградируешь, Джим. В принципе всё ваше поколение. И самое отвратительное, вы абсолютно ничего с этим не делаете. Уизерспун едко смеётся, пока букет терпкого алкоголя раскрывается в его запавшем желудке. Смотрит на него цепко, в безразличии и полнейшем безучастии перекатывая языком осадок пряностей по ротовой полости. Недовольство и нервозность вопят во всём его естестве, и Джим уже жалеет, что решил с ним встретиться. Если Риз так отчаянно жаждет познать все тайны мироздания, то он вполне не обязан делать то же самое. Он имеет полное право не нагружать собственный мозг не интересующим его дерьмом, потому что эти извечные вопросы порождают не ответы. Они — прародители только ещё большей неопознанности всего происходящего и полнейшее отсутствие смысла для существования. Джим Уизерспун терять смысл жить не желает. — Твоё стремление к познанию обуславливается не более чем нахождением наркотиков в твоём организме, — он с щелчком ставит мутный стакан на стол и жалеет, что это был не звук взведённого курка, а разбрызганные по истёртому дереву капли — не гильзы. — Перестань юзать, и вся твоя индивидуальность пропадёт. Ты станешь обычной пустышкой, как и все остальные. Всё это — трагический изъян их поражённого опухолью мозга. Это написанная кем-то история их личного безумства, которую Риз Стриндберг так отчаянно жаждал осознать. Но, какая ирония, ответ на главенствующий вопрос всего его существования постоянно ускользал от него в момент, когда он только приближался к этой разгадке. Его остервенело швыряло в разные стороны каждый раз, но истина продолжала быть запятнанной механикой рождения, прелюбодеяния и смерти. Не его механикой. Чужими устоями. Это — не его жизнь, и Риз не осознаёт, как здесь вообще оказался. Освобождённый им ангел сдавливает ему глотку. Что это? — Но я хотя бы имею эту индивидуальность, — проеденные сентиментализмом слова вырываются из его задушенного горла, но Джим не внимает сказанному. — Наркотики — не зависимость. Зависимость — калейдоскоп раскрывшихся возможностей и безграничный разум после. Их не спасти. Риз взирает на него и всё так же видит полнейшую незаинтересованность в их разговоре. Гнилое безучастие. Вот она — главная ошибка чужого поколения. Этот просчёт будет стоить им всего существования, и в итоге она затянет в эту пляску ещё и их. Риз отчаянно жаждет заходящимися в треморе пальцами разорвать струны этого кантеле. Изрезать их до крови и ощерившихся в заломанной улыбке ран, но прекратить мёртвую мелодию. Заглушить этот нескончаемый реквием. — Если ты так хочешь что-то услышать от меня, — Джим цепляет ногтем отслоившуюся кожицу с плотных губ и недовольно морщится, — то я тебе отвечу. Мне недавно Крайст рассказал о вашем разговоре, и я прихуел. Какое, блять, раздвоение личности? Очнись, Стриндберг. Тебе наркотики окончательно проели мозг и поселили в него какие-то конченные мысли, которые ты считаешь правдой и пытаешься проповедовать в контексте великой философии. Что это? Кантилена не прекратилась и в очередной раз предпринимает попытки набатами раздробить Ризу его слуховые рецепторы. Он закрывает перекошенное лицо ладонями и вдавливает пальцы в проеденными червями глазницы, чтобы не взирать на это заблудшее в недрах границ собственного разума создание. Уже не личность. Он жаждет всех их спасти и указать им верный путь. Быть для них мессией. Но всё, что он получает в ответ на собственную благосклонность, — это их червивость и выхарканную под ноги желчь. Разум безграничен, и в этом вертепе блядей познал данный постулат только он. — Ты далёк от истины, — Риз опускает руки на собственные колени, пока каймак его губ окропляет омерзительная улыбка. Насилие порождает насилие. Злорадство над их скорым крахом заполняет всё его нутро, и он жаждет посмотреть на это. Стоять на апогее их придуманных страстей и продавливать им пальцы под скулёж, когда они поймут, что грядёт, и попытаются спасти себя. — Но что тебе мешает хотя бы прикоснуться к ней? Риз знает, что он прав. В скором времени все они будут захлёбываться в собственном агоничном вопле, пока их тела насаживают на окровавленное кайло. Он переиграет этот естественный отбор и выхаркает собственную итоговую правоту им в выеденные желчью каверны, но уже будет поздно. Он слишком долго размышлял над тем, что, подобно Каину, его лоб изъедает величайший знак, указывающий человечеству на то, что между ними существует грань. Грань, которую невозможно ни пройти, ни стереть. И на этой разбитой периферии Риз шевингует собственное подсознание извечным вопросом, на который он всё ещё не смог найти ответ. Cur non creditis? — И в чём смысл? — обращение к теургии получается безрезультатным, и Джим устало перекатывает вязкую от алкоголя слюну вдоль дёсен. Цимбидиум в запавших глазницах не вовремя распускается и произрастает поверх его костей очередным раздражением и недовольством. — У меня нет желания выслушивать тебя. Давай закроем эту тему, потому что она меня уже заебала, и спокойно выпьем. Каббалистическая составляющая данного разговора опускается тяжёлой завесой ему на острые плечи, пока он в проедающей сетчатку иронии искажает губы. Пропитанные лживостью ипокриты вопят и дрочат, кончая пучками света на всё их привычное восприятие действительности происходящего. Но Риз знает, что всё это, — один сплошной иррационализм. Сквозящая на витринах лживость. Они уверовали в собственную правоту и теперь пытаются зацепиться за воздвигнутый и привычный им устой. — Почему? — он крошит на кончиках прожжённых пальцев их ирреальность, растаптывая собственными говнодавами их грёбаные лица. Высмеивает их глупость. — В чём причина такого рьяного нежелания? Зенит раскалывается и вопит, пока Риз Стриндберг выблёвывает со дна своего желудка надменность по отношению к нему. Его тело заходится в импульсе, и он резко вздрагивает. Смотрит вперёд на склеено-смеющуюся реальность каким-то оценивающим взглядом, пока солано в его расколотых радужках порождают песчаные бури. Такие, чтобы Джим Уизерспун задыхался. И если он не желает прикоснуться к истине, то в принципе не будет способным существовать. — Потому что никто не будет в здравом рассудке нести такую чушь. Audi me. Audi me. Истина — он сам. Ему уготована вечная драка в грязной реке, где на дно свалена в кучу рвань, состоящая из скучающих и ленных. А Джим скучал вечно. Был подвластен гневу и изнывал в какой-то непонятной ему тоске. Но тоска по кому? Или чему? Он не осознавал и в целом никогда не пытался ответить себе на данный вопрос, потому что считал это бессмысленным. А бессмысленным ли? У него было всё — хорошие условия, внимание окружающих, цель. Устремление побороть извечную скуку на постоянной основе стирала ему грань дозволенного, но Сара Ленц была виновата сама. Был ли он влюблён в неё? Нет. Был ли он влюблён в возможность с помощью неё избавиться на неопределённый срок от собственной извечной печали? Определённо, да. Но основная проблема в том, что Сара, эта грёбаная Сара Ленц, самолично предоставила ему то, что он так жаждал, поэтому Джим Уизерспун не чувствует, что выиграл. Но и побеждённым себя не ощущает тоже. Иррациональное развитие событий, граничащее с околелым безумием. Безумна ли Сара Ленц? Он не знал. Но почему в таком случае она сама пошла на всё это, осознавая, к чему всё приведёт? В чём её цель? В чём истина? Он хотел прикоснуться только к этому. Но прекращает все умозаключения так же быстро, как и начал, потому что замечает пополнение в их компании. Ещё не время. — Какими судьбами, Нолан? Тис морщится. Солано вопиющим зноем ежесекундно начинает покрывать всё его привычное понимание происходящего, когда он вспоминает недавнее идентичное обращение к себе. Вожделение к выглатыванию яда из собственных пор — неотъемлемая часть его существования сейчас, потому что тогда было высказано слишком много. Не нужно. Честность — грёбаный смертный порок, и Тис Нолан отчаянно жаждет более не быть ему подвластным. Тем более находясь в обществе с ней. — Я больше не часть этой грёбаной шайки? — ундецима его собственного голоса выбивает из окружающих последующее желание контактировать с ним. Простреливает колени крупнокалиберным пистолетом и вырывает с корнем их социалистические языки в угоду себе. Предпринимает попытки заставить их склониться, но всё, что он получает, — успешное противостояние. И смех. — С каких пор ты мне задаёшь такие вопросы? Джим в остервенении скалит ему зубы. Синхронность их недовольства восседает на солее собственного подсознания и готовится к казни одиозных и непригодных для существования воинов. Нолан бы принял вырезанную на камнях аскезу и начал вершить правосудие, но всё, что ему подвластно сейчас, — это в тотальной непринуждённости сесть рядом с Уизерспуном и закурить. Ощущать сейчас плескающийся алкоголь на дне желудка у него нет никакого желания, как и раскалывать надвое своё привычное восприятие реальности наркотиками. Не сейчас и не с ними. — Тебя не было три недели, — он в задумчивости вгрызается в сустав указательного пальца и в какой-то прострации оглядывает Нолана. Что-то определённо изменилось. И у Джима Уизерспуна начинают руки заходиться в возопиющем треморе от желания узнать, что. — Это вполне логичный вопрос. Нолан выхаркивает со дна своего желудка аскариды в околелом желании, чтобы ими начали задушено давиться все окружающие его сейчас люди. Татуировка болезненно пульсирует и отдаётся набатом в надкостницу витиеватого черепа, но Тис предпринимает попытки не обращать на это никакого внимания. И у него получается в какой-то степени абстрагироваться от всего этого дерьма. — Сложились так обстоятельства. Вот и всё. Простой ответ на такой же простой вопрос. Нолан гнёт обветренные губы в ироничной усмешке, пока осознание происходящего раскрывает свою склизкую и гнилую пасть, пытаясь добраться до него и сейчас. Но, какая грёбаная, блять, ирония, что Тис Нолан снова начинает входить в ту роль, в которой он был всё это время. До неё. До той ситуации. Не склеенный и не падкий на что-то. Он бы воспевал собственно-придуманную рапсодию и давил подошвой говнодавов хребты блядей. Как раньше. — Не дрочи его вопросами, друг мой, — свет знаний со стороны Риза и разделённая тьма невежества с другой набирают обороты и приглашают его вступить в смертоносный танец, но он отказывается. И это правильно. — Захочет — сам расскажет. Не так ли, Тис? Нолан в очередной раз усмехается и въедливо смотрит на него, горделиво приподнимая подбородок чуть выше. Это вызов. Это грёбаный, блять, вызов, но Тис Нолан не ведётся на эту никчёмную провокацию и медленно затягивается. Свист выпускаемого дыма терзает выстрелом гнетущую атмосферу, но ему впервые за долгое время снова комфортно. Он стал таким же, каким был раньше. Это не могло не доставлять извращённо-привычное удовольствие. — Ничего интересного, — он отмахивается от вопроса с каким-то скучающим видом и в извечной насмешке склоняет голову набок. — А где остальные? Удивительно, что вас всего двое. Щелчок. Риз видит перед собой кровоточащий нос покойника и искажает лицо в неверии происходящего. Что это? В чём причина? Его сознание в ту же секунду начинает раскалываться надвое под ироничный смех вершителя судеб, и Стриндберг снова закрывает собственное лицо ладонями, вгрызаясь сколотым резцом в опухшую губу. Отрезвляет. Анкилоз поражает все его суставы, но через какое-то время Риз расцепляет руки и снова откидывается на диван. Он спокоен. Праведники замолкли. — Гиммлер всё так же вылизывает своё железо, — анкерная уверенность в словах Уизерспуна разрывает вышитые узлы икон, но он не обращает на это своё внимание. Шлюхи в зрачках жалкого наркобарона всегда будут вопить и зацеловывать мутные иконы обконченными губами, думая, что это истина. — Крайст всё никак не может смириться и носится по больницам. Нолана это не интересует. Он горит и сгорает. Самоисцеляется и возвращается снова. Каждый грёбаный раз он фигурирует в собственной жизни как самоистязатель, подверженный извечной парафилии для своего уничтожения. Получает извращённое удовольствие от добровольных страданий, а после приходит в себя и захлёбывается в желчи и омерзении от проявления слабости. Своей и чужой. Вот она — эта грёбаная пародия, которая стала неотъемлемой частью его существования. Если самоистязатель — он сам, то кто его спаситель? — А что с Ленц? Нолан кисло морщится. Он по какой-то неизвестной ему причине ощущает её кровью у себя во рту и не может понять, почему это происходит. Если бы Тис крутил кинжал и попал ощерившимся остриём на Сару Ленц, то он бы убил её. Потому что всё его окружение готово было простить ему жестокость, но слабость — никогда. Его тянут на дно отголоски собственного прошлого. Это — его траур. Ему аплодировали, когда он был коронован. Ему так же аплодировали, когда он был обезглавлен. Его окружению доставляет удовольствие быть участниками шоу. Этого фарса. Но... тогда почему? — А что с ней? — пряность очередного выпитого глотка въедается в поджелудочную Джима, и он слабо улыбается. Осмотическая реакция впечатывается в сетчатку его глаз, пока он предпринимает попытки сфокусировать расколотый взгляд. Получается отвратно. — Я не понимаю сути твоего вопроса. Нолан замечает это его опьянелое состояние, и ему действительно противно. Что это? Пароксизм или привычное для него восприятие себя как чего-то отдельного? Обособленного. В нём произрастает ощущение себя выше их. Даже если тогда его самовосприятие раздробили на мелкие составляющие, это не означает, что он никчёмен. Он пришёл сюда сейчас, в эту пропитанную желчью атмосферу, и не ощущает себя уязвлённым. Он ощущает себя как обычно. Возможно, даже чуть лучше, чем было раньше. — Столько мужиков? Одного было бы достаточно, — он парафинирует своё восприятие так, чтобы не казаться настолько обособленным от всего этого дерьма. Потирает треснувший уголок покрасневших губ в попытке отвлечься. — Не сказал бы, что меня это как-то волнует, но даже для меня это было жестоко. Его должны всё ещё считать своим. Неотъемлемой частью своего окружения даже с тем учётом, что он выпал из их реальности на три недели. Что он делал? Приходил в себя, трахался и размышлял. В редком случае общался с ней. Какая, чёрт возьми, ирония, что абсолютно все истоки идут именно от неё. Нолан в очередной раз кривит губы в недовольстве и надеется, что после этого разговора её больше не будет в его жизни. Ему смешно. — Тис, что за чертовщина? — неверие опьянелого разума от всего происходящего генерирует реликтовую составляющую прямо у него в руках, но Джим разбивает её на глазах у всех. Потому что это — грёбаный пережиток прошлого. — Не защищай её. Никто не должен быть ей подвластен. Абсолютно. Тем более Тис Нолан, с которого всё это дерьмо и началось. Но хочет ли Уизерспун быть похожим на него? Он уверен, что нет. Джиму до рафинированной банальности было скучно существовать, и поэтому он предпринимал все попытки, чтобы привнести хотя бы какую-то реновацию в собственную жизнь. Проблема его мозга в том, что он ещё функционирует. — Где ты увидел в моих словах хоть что-то, указывающее на её защиту? — жажда метафорично покончить со всем этим фарсом точит Нолана, но почему-то в его подсознании в этот момент всплывают трупные пятна. — Меня интересует только причина всего этого, не более. Помнишь? Тис действительно становится таким, каким был раньше. Но что это? Высшая степень деградации или его личный катарсис страстей? Он не способен ответить себе на данный вопрос. И не хочет. Пережиток этого прошлого реминисценцией обволакивает всё его нутро и подсознание, потому что Тис Нолан — еретик. Он бы разбивал и сжигал иконы, на которых был изображён её лик. Потому что она — святотатство в чистом виде. Грязь даже для него. — Причина? — сквозящей в интонации голоса репрессией он предпринимает попытку указать ему место, схаркивая в пустой стакан собственное недовольство. — К чему эти грёбаные тупые вопросы? Лично тебе не нужна была причина, когда ты выламывал ей колени и заставлял принять колёса за свою опрометчивость. Тебе также не нужна была причина после этого носиться как наседка с ней и менять ваши анализы. Тебе ни для чего не нужна была причина, поэтому, в моём случае, ты сам всё позже поймёшь. Тебе ни для чего не нужна была причина, Нолан. Действительно не нужна была? Лично спроектированный ригель вопроса Уизерспуна летит ему прямо в лицо и раздрабливает череп. Шлюхи на забытом фоне вопят и требуют продолжения, пока Нолана точит обострённое восприятие того, что он в какой-то степени был прав. Во всём. Ему действительно не было резона поступать так по отношению ко всему, но в конечном итоге он сделал это. Сделал полнейшее противопоставление тому, о чём говорил и что желал. Но жалеет ли он? Он не знает. По крайней мере, он ответил себе на часть интересующих его вопросов. Либо заставляет себя уверовать в это. — К чему эта никчёмная провокация? — рецидивизм его желания втоптать хребет Уизерспуна заставляет пальцы заходиться в треморе, но Нолан предпринимает попытки абстрагироваться от этого. — Мне абсолютно плевать на неё. Всё это — не более чем стечение обстоятельств. Ну а сейчас ты помнишь? Но на данном этапе Нолан жаждет раствориться в собственном прогорклом исцелении. Сама его жизнь — одно сплошное наказание и разочарование. Непонимание. Желание выйти на митинг к собственному подсознанию провоцирует его мозговую деятельность генерировать эти извечные импульсы к продолжению своего существования. Он не помнит и не хочет этого. Он ничего уже не хочет. — Такая же, как и причина твоего отсутствия все три недели? — примула в его радужках отдаёт каким-то гнилым и проеденными червями сентиментализмом, но Стриндберг не ощущает этот раздражающий аромат смерти. — После всего услышанного — я бы не сказал. Но зато его ощущает Нолан. И в момент, когда дети всаживают пули таким же детям в учебных заведениях, он перекатывает по растерзанной полости собственного рта его слова. Не сказал бы что? Что ему плевать или то, что это очередное стечение обстоятельств? Давится этой желчью, но в наркотическом притоне не осталось угла для него. И всё, что ему остаётся сейчас, — это генерировать околелое бешенство в подкорке разума на все их никчёмные слова. Потому что это правда. Никчёмная правда. — Рот свой поганый закрой, — он рихтует и доводит до совершенства собственную интонацию голоса. — Ты знал, что мне нельзя употреблять эту хуйню, но дал мне её. Поэтому закрой свой грёбаный рот, щенок, пока я не вышвырнул тебя отсюда. Стриндберг в ответ смеётся чистым крещендо. Он бы предоставил ему собственную кассацию после случившегося, но незаконнорождённые ублюдки истерзали эту пропись. Ничего не осталось. Абсолютно. Сейчас Нолан способен только сводить челюсть и надеяться, что ему раскрошит зубы. Захлёбываться в собственном яде без возможности выхаркать его в чужое лицо и снова гнить. Как и всегда. — Я лишь хотел напомнить, кто ты на самом деле и кем являешься, — отчаянное нежелание взирать на этот регресс провоцирует Риза циркулирующей пустотой взирать на потолок. — И, видимо, ты осознал это, раз пришёл сюда. В следующий раз не забывай, что ты не более чем проекция чужого разума. Нолану хватит одной руки, чтобы убить себя. Но для чего? Его будущее до сих пор сплетается из иррациональных вероятностей, которые он банально не способен отследить. Всё, что он желает, — это добиться истинной неуязвимости от внешнего воздействия в момент, когда рефлексирующие ублюдки воздвигают мечети и дрочат на смеющихся в расписанных гробах пророков. Это такая омерзительная падаль, но ему необходимо сейчас здесь находиться. Какая ирония. — Что за очередные конченные высказывания? — он теряется в кульбитах собственной интонации, пока число зверя возгорается синем пламенем у него на коже. Пахнет гарью и прожжённой плотью. Первый ангел вострубил. — Какая, к чёрту, проекция чужого разума? Он выпускает собственных всадников, и ад следует за ними. Цепные бесы им скалят проеденные гнилью зубы, когда Нолан надевает себе на простреленную голову победоносный венец. Стриндберг самолично снял четвёртую печать, но способен ли он устоять перед праведным гневом? Кровь с изотоническим шипением стекает к разодранным губам, и Тис с извращённым удовольствием слизывает её. Вот они — очередной декаданс, упадок и перверсия его собственного разума. — Ты расслабляешься рядом с ней, — ирония выедает ему напускное спокойствие, и у Уизерспуна начинает дрожать уголок губ в желании отдаться собственной околелой провокации. — Как бы это сейчас абсурдно ни звучало, но он прав. Запомни, Нолан, что значит умирать, и донеси это знание до других. Он молчит. Его точит желчь и желание воспевать собственные сонеты о неприязни к ней в попытке доказать им и прежде всего себе, что это — ложь. Проеденный сантиментальным разложением обман. Фарс. Но он поставит себя в ещё глупое положение таким действием, поэтому он ничего не будет отвечать ему. Сара Ленц не более чем падкая на страдания дрянь, думать о которой у него нет никакого желания. Поэтому сейчас Нолан предпринимает попытки влиться в очередные бессмысленные разговоры и старается не замечать подверженный задумчивости взгляд Стриндберга, которого интересовала всего лишь одна деталь. Если нос покойника кровоточит — это символ того, что убийца находится в комнате. Incipio oblivisci de morte, mi Erzsebet. Quid debeo facere?