Зависимость

В момент, когда величайшие учёные и философы этого столетия расспрашивают о пророчестве, она презирает богов. Презирает себя. Тиса Нолана. Он — грёбаная резорбция её личного подсознания, с которой она до сих пор не способна совладать. Её каждый раз швыряет из крайности в крайность. Из околелого безразличия к ощетинившейся жажде доказать собственное превосходство. Убедить его и прежде всего своё расколотое в изотонии сознание в том, что она выше его. Каждый грёбаный раз она была выше него и взирала с собственного возведённого пьедестала со снисхождением на все его никчёмные попытки её утянуть за собой. Но если она сама делает различие между другими и собой, то какое право имеет на них жаловаться? Чем больше она думала об этом, тем сильнее Нолан обволакивал ядовитой и разъедающей патокой её мысли. Это ставшее неотъемлемой частью её существования саморазрушение в первой инстанции. Иногда она перекатывала по собственной растерзанной полости рта желание, чтобы ей было абсолютно плевать. Это было бы лучше, чем на постоянной основе быть подвластной размышлениям об этом. Она не может не думать о Нолане. Презрение — разрушающее нутро чувство. Сильное и оглушающее здравый рассудок. И Сара давится им без возможности перенаправить собственное внимание на что-то другое. А он погряз в ненависти к ней. Какая ирония. Сара презирает всё его составляющее, но не способна абстрагироваться от него. Её прежняя интерпретация его холода придавала особый и забавный привкус разъедающего слизистую хаоса. Она — философия, и именно разрушение берёт своё начало из неё. В текущий момент всё её сознание расщепляется на мелкие составляющие одним лишь вопросом. Он аналогично не может перестать думать о ней? Чем больше она предавалась размышлениям о нём, тем надёжнее Нолан впечатывался в её подверженные расколотому имморализму мысли. Это час великого презрения, и Сара надеется, что он в таких же условиях. Она не собиралась проигрывать ему. Каждый раз Нолан поступал ориентировочно так, как она рассчитывала. Преднамеренно выводила его из себя и скалила в ответ затронутые прокуренной желтизной зубы в околелой улыбке. Она действительно неплохой стратег, но если изнасилование было неизбежным, то это должен был сделать именно Нолан. Сара до бьющегося в кататонии отчаяния жаждала завлечь его мысли полностью, но в этом случае просчиталась. Какая жалость, что у неё нет возможности снять надетый им венец из камней с собственной головы и швырнуть ему под ноги. Величайшая ошибка. Смерть — не грехопадение и не божье воздаяние. Истинная кара — не ощутить её извращённого прикосновения разодранных губ к своим собственным. И Тис Нолан обязан был ради неё разрушить свою личность полностью. Убить её. Его разочарование в ней — не апогей, но она действительно не желает, чтобы это закончилось именно так. Поэтому Сара растаптывает бычок подошвой тяжёлой обуви и собирается уйти, чтобы растерять всё своё естество в стенах университета. — Ленц. Щелчок. Неожиданность всего происходящего завлекает её оковами и не предоставляет возможности сдвинуться. Она отряхивает прах со своих ног и возрождается вновь в попытке развернуться, сбросив с текущей ситуации антураж собственного обсессивного расстройства. Но тщетно. Это было настолько неожиданно, что Сара начинает перекатывать по ротовой полости привкус иронии. Она — мышьяк. Его воля поглотит тебя. Не двигайся. Не двигайся. Лучшее решение сейчас — выжечь всю самоуверенность из собственных разорванных вен и уйти. Не оглядываясь. Но она оборачивается, устраивая геноцид на всех континентах. Лилит скалит зубы. — Я надеялась, что после нашей последней встречи мне больше не придётся с тобой контактировать, — рацея слов заставляет его выйти из этой неравной игры. Признать собственное поражение. — Как жаль, что в большинстве случаев я всегда оказываюсь не права. Но всё, что делает Тис Нолан, — это натягивает на изувеченные иронией губы кривую улыбку и склоняет голову в сторону в последующем приступе самодовольства. В очередной грёбаный раз. Сара отчаянно жаждет раздробить эти заедающие пластинки и перестать слышать его. Каждый раз. Каждый раз он вливает ей в глотку раскалённую магму собственной ненависти к ней, но Сара уже устала от этого. Устала от того, что ничего не меняется. — А мне всегда казалось, что ты отчаянно жаждешь моего внимания, — он схаркивается истинным соотношением слов и коагулянта презрения в момент, когда пелагиаль его глазниц проедает в её теле омертвелые дыры. — Так всегда и было. Что изменилось сейчас? Но он не собирается сдаваться, и Сара захлёбывается усталостью и по этой причине. Она цепко оглядывает его. Тис Нолан — паритет полнейшей безнравственности и окостенелого холода. Скучающего выражения лица. Лихорадочно заходящихся зрачков в попытке проследить все изменения её собственной мимикрии. Она ликует от осознания того, что умрёт раньше, прежде чем он утратит свой человеческий облик. Но слаба ли она сейчас, когда её грёбаное и подпитанное безумием любопытство завело её в лично им вздёрнутое лассо? Она вскармливает себя патокой от разрушающей мысли, что всё это именно для неё. Сара смеётся ржавыми ножницами. — Что изменилось? — обструкция тона её собственного голоса вколачивает проеденные коррозией гвозди ему в затылок. Нолан жалеет, что окликнул её. — Осознание того, что ты постоянно тратишь слишком много времени на то, чтобы убедиться, что у меня достаточно причин презирать тебя. И, видимо, ситуация неделю назад была последней. Нолан в изумлении гнёт брови, искажая лицо, а она в текущий момент давится этой фальшью. Грёбаный сукин сын. Пища для разума важнее здоровья плоти, и Сара даёт этой разворачивающейся на периферии закостенелого разума трагедии ещё один шанс. Ему шанс. Цинизм бурлит в её растерзанных венах, но она не способна так легко отказаться от этого. Антракт продолжался весьма долго, и на данном этапе их очередного проеденного гнилостным разложением взаимодействия Сара безразлично оглядывает бьющуюся в агонии надежду. Но надежду на что? — Я так понимаю, что это всё? — он кормит её величайшей иллюзией этого столетия, но Сара ему не верит. — С текущего момента ты больше не будешь назойливо маячить у меня перед глазами и делать за пять минут разговора абсолютно всё, что меня может вывести из себя? Она никогда ему не верила. Каждый раз он разламывал с гомерическим смехом все её предубеждения, пока в ней не возросла личность, которая способна была дать ему отпор. Сара Ленц восстала. И даже сейчас, когда он медленно, словно скучающий хищник, подходит к ней, она отряхивает в очередной раз прах со своих худощавых ног. Замечает околело-наркотическое опьянение в его трясущихся зрачках и хрипло смеётся собственному наблюдению. Оно, на удивление, передаётся и ей. В удвоенном количестве. До сих пор. — Думаю, что да, — она выстраивает между ними величайшие непробиваемые стены, потому что это — правильно. Всегда было правильным. — Ты прекрасно осведомлён о том, что у меня на всё постоянно были причины выводить тебя из себя… И они закончились. По крайней мере, я не хочу снова себе их придумывать. В момент, когда Нолан сближается с ней ещё сильнее, она выглатывает в собственный бездонный желудок прогорклое ликование текущим развитием событий. Сара всегда была в выигрыше. Даже в момент, когда он безразличным рывком приподнимал её подбородок и заставлял в вечном давлении смотреть на него. Сейчас. Его проеденные гнилью пальцы вколачивались в её кожу в постоянном принижении, но Сара готова была навечно запечатлеть оставленные им трупные пятна на собственной коже. Дыши кровью. Её кровью, Нолан. Дыши. — Знаешь, Милка, — он в очередной раз вскармливает её своим холодным безразличием, но она так давно не слышала этого прозвища, что находится сейчас в какой-то прострации, — я даже как-то привык к твоим тупорылым выходкам. Мне будет скучно. Скучно? Ему будет скучно? Вкуси её кровь. Вкуси всё её грёбаное естество, которое ты так терпеть не можешь. Видишь? Он не способен идентифицировать это великое предназначение, но всем своим нутром он ощущает, что что-то грядёт. Нолан не осознаёт в должной степени, для чего он позволил этим проеденными нежностью словам сорваться с собственных губ. Предпринимает попытки соскрести со дна своего желудка такое привычное отвращение, но ничего не находит. Замирает и впечатывается взглядом в её суженные зрачки. Было ли это признанием? Он отчаянно надеется, что нет. — Это уже не моя проблема, Нолан, — она усмехается запавшим в глотку отвращением, но не предпринимает попытки убрать его пальцы со своего подбородка. — Как я и сказала, у меня закончились все причины контактировать с тобой дальше… Как думаешь, почему ты меня ударил неделю назад? Что? Нолан замирает. Грёбаная шлюха. Он перекатывает острым языком по ротовой полости асептическое молчание, но всё равно каждый раз заражается этим. Из-за неё. Он в тотальном безразличии вдавливает ей собственный палец в её полупрозрачную кожу и осознание бьёт по нему набатами. Ломает. Это граничит с раковой опухолью. Болезнью мирового масштаба. Сара — сепсис, и даже такой подпитанной безумством его нежности она не заслуживает. Она вообще ничего не заслуживает. Как иронично, не правда ли? — Ты залетела. У неё сводит скулы, и она улыбается такой привычной для него сладостью на зубах, что Нолана начинает тошнить. Он готов выхаркать взращенное ею же омерзение ей буквально в лицо, но не может. Он буквально не способен на это, но не понимает первопричину резко изменившейся ситуации не в свою пользу. Ненависть. Она — катализатор абсолютно любого его проявления к ней, но сейчас Нолан не имеет возможности вцепиться в неё, как раньше. Логика обманчива. К спасению ведёт только вера. И он верит, что всё ещё ненавидит её. — К сожалению, да, — она растворяет брошенный ему вызов в собственной сетчатке глаз. — Это было последнее, что ты мог для меня сделать. Поэтому найди себе новую жертву, на которую будешь распространять всю свою ненависть. Болезни и смерть напоминают о том, что человечество не вечно. И Сара Ленц — соотношение этого всего перечисленного. Упадок. Каталепсия. Он в очередной раз предпринимает попытку найти в своём расколотом подсознании причины для ненависти по отношению к ней, но не находит ничего, кроме… Кроме чего?.. Нолан в остервенении выгрызает нижнюю губу, чтобы посредством боли прийти в себя. Взять над собой контроль. — Нет, — понимание сказанного выпинывает из него всю его привычную самоуверенность тяжёлыми ботинками, но он не позволит ей понять. Не сейчас. Поэтому впечатывает её тело в шелестящую стену забора и давится в очередном приступе возвышения себя. — Нет в том плане, что ты не сможешь отказаться от страданий, потому что за два года привыкла к ним. Даже когда у тебя не было причин и ты ничего с меня не получала, ты всё равно стремилась склонить меня к этой хуйне. Ты не сможешь отказаться от меня. Он… нуждается в ней? В её презрении и граничащих с полнейшей никчёмностью попытках переиграть всё в собственную пользу? Нолан рассуждает над тем, что это осознание ничего не имеет общего с действительностью происходящего, но почему-то всё ещё не может разжать собственные пальцы. Ему доставляет перверсивное удовольствие пятнать её алебастровую кожу своим разложением. Распадом личности. Он настолько разочаровывается в себе сейчас, что предпринимает попытки акцентировать собственное внимание на вопящих меценатах у себя на периферии мыслей. Это — упадок. Регрессия во всём своём проявлении. Это — смерть. И он хочет умереть. — Ты меня недооцениваешь, — она растягивает тонкие губы в какой-то победной улыбке, и Нолан жаждет вытоптать из неё эту самоуверенность, на которую она не имеет никакого права. — У меня всегда были причины, но ты прав. Мне действительно иногда было скучно. Потому что Сара Ленц — бастард. И в момент, когда тлеющий бычок потрескивает агоничным воплем у него в дрожащих от наркотиков пальцев, Нолан вперивается цепким взглядом ей в лицо. Она — вызов, и Нолан жаждет, чтобы Атлант наконец расправил плечи. Эта история должна закончиться без неожиданных поворотов. Она обязана быть очень предсказуемой. Нолан давится желанием разрушить старый мир. Её мир. Отрицатель реальности сойдёт с ума или обратится никчёмной падалью, пока он выйдет из подполья, расправив плечи и построив на пепелище новый дивный мир. О этот новый, дивный мир… — И будет скучно дальше, — он кривит губы, перекатывая языком до омерзения кислое недовольство. — Не заставляй себя питаться ложными надеждами, что тебе плевать на меня. Сара скалится, и он впитывает в собственную сетчатку глаз её реакцию. Запоминает. Выглатывает на дно своего желудка вызванное им презрение и изгибает обветренные губы в насмешке в ответ. Он невыносимо устал от этого фарса и её мнимого безразличия. Всё, что угодно, но только не окостенелые ликорисы в её растерзанной грудине как признак полнейшей капитуляции. Смерти. Только не оно. — Мне действительно плевать, Нолан, — она вливает ему в глотку раскалённую скуку и едко улыбается. — И с тем учётом, как я спокойно согласилась на всё это, так и спокойно откажусь. Дело не в привычке, а в том, что я в этом больше не вижу смысла. Заёбанность от всего происходящего отпечатывается на его застывшем лице светящейся плёнкой. Сара возвела над ним ею же придуманный ореол святости, но сейчас относится к нему как к грешнику и едва ли не морщится от исходящего от него света. Она когда-то предоставила ему в своём расколотом разуме высшую ступень в иерархии, но в текущий момент сталкивает в раскрытую пасть бездны. И смеётся, когда понимает, что ему это не нравится. Разве он заслуживает этого?.. — Как-то неправильно пользоваться мной на протяжении двух лет, а после отказаться, не находишь? — он в очередной раз схаркивает проеденную фальшью горечь ей в лицо, но она всё ещё не верит. — Посмотри на себя со стороны сейчас, Ленц. Тебе никогда не было плевать на меня. И единственное, что сейчас остаётся Нолану, — это раздробить оставшуюся периферию расстояния между ними и предпринять попытку стереть текущую границу. Словно её никогда и не было. И он это делает. В его носоглотку впечатывается тяжелый коньячный аромат с примесью ванили, но, на удивление, ему не омерзительно. Он не помнит, имеет ли этот её запах аналогию с их прошлым, но сейчас у него заходится в треморе челюсть. Нолан надеется, что это последствия от наркотиков. — Не тебе мне затирать о неправильности поступков, — она в кристально чистом удивлении поднимает брови, но не двигается. Застывает омертвелым изваянием, словно она — искусство. Ренессанс. — Не возвышай себя, Нолан. Или ты думаешь, что твоё нахождение так близко ко мне сейчас волнует меня? Она в восторге. Она в грёбаном, блять, восторге и не может взять своё восприятие действительности происходящего под контроль. Для неё существует античность. Для неё существует Тис Нолан, она же для него — нет. И это осознание для неё выступает в контексте утопии. Продуктивного формализма. И в момент, когда греки в эпоху собственного величия относились к труду с презрением, она всё равно предпринимает попытки не верить во всё это. Не верить прежде всего в него. — А разве нет? — он усмехается, и Сара глотает в себя исходящий от него аромат сигарет. — Оно тебя всегда волновало, раз ты не ограничивалась попытками вывести меня из себя только в контексте диалога. От него всегда разило запахом смерти, дыма и тяжёлым шлейфом одеколона. Холодной самоуверенностью. Презрением. Данный контраст провоцировал в ней деградацию как свободного человека. Поэты их столетия воспевали её безделье, потому что это — дар богов. Всё это — грёбаная утопия, но именно в текущий момент по её желудку распространяется систематическое восприятие эстетичности всего происходящего. Так стоять — первостепенный катарсис страстей. И она наконец-то добилась этого. Нолан — последний отголосок античности, и сейчас он находится на самой грани. — Раз ты так цепляешься за эти два года, — она немного подаётся вперёд и задыхается в сатурации, выдыхая коагулянт опиума ему в поражённые опухолью дыхательные, — то не забывай, что именно ты всё это время сокращал расстояние между тобой и мной, а после переходил на тактильность. Тис захлёбывается в невысказанной иронии, улыбаясь ей в губы. Остервенелая черника впечатывается ему в память и стынет на его сетчатке, пока он перекатывает по ротовой полости желание, чтобы она пожалела о сказанном. Алчность есть преступное желание чужого, и Нолан остриём собственного языка вылизывает пигмент с её губ. Медленно, едва касаясь. Он не позволит ей сделать это. Переиграть его. Она не сможет. Никогда не могла и сейчас не сможет. И ему раскалывает невыносимым болезненным ощущением разум её решение — выдохнуть ему в губы гротеск и податься вперёд. Щелчок. Пахнет эвкалиптом. Он в неверии отстраняется, словно соприкоснулся с некрозом, и в омерзении ребром ладони протирает собственные изогнутые в оскале губы. Смотрит на неё холодно и цепко, вываливая на неё своё возросшее превосходство. Так, чтобы она начала скулить и прогнулась под ним. Как раньше. — Ты действительно думала, что я поцелую тебя? — он слишком быстро отходит от неё, зачёсывая спавшие на глаза волосы. — Наивная идиотка, не бери на себя больше, чем ты сможешь. Или ты хочешь, чтобы меня вырвало на тебя? Нолан торжествует, выглатывая вызванную ею дифракцию своего подсознания. Кривит губы в хищно-победоносной улыбке и предпринимает попытку сфокусировать на ней собственный взгляд. Вот она — её истерзанная временем эпитафия и растрёпанное солано фиолетовых волос. Он считывает все сказания о ней, но переодически забывает, как читать. Её ответная улыбка — не ожидание смерти, а прослеживающийся сквозь приоткрытые губы язык — оружие для этих бесконечных войн, старые ответы и новые вопросы. Сейчас всем своим проявлением она выжирает в нём приевшееся безразличие, и Нолан жаждет раздробить этот порабощённый им же камень. Он понимает, что античность всегда будет разрушена и позабыта своим народом. — Это меньшее, что меня волнует сейчас, — азарт зарождается у неё в поджелудочной, обволакивая её желанной терпкостью. Она швыряет ему под ноги насмешку, но не может идентифицировать испытываемые эмоции. — Получается, что ты жаждешь того, чтобы я продолжала искать причины? Неужели ей пусто? Его ждёт гильотина, потому что к вратам Эдема все пути перекрыты. Ничтожество его грехопадений отзеркаливается в ней римским заревом, и Нолан прикрывает забитые кратеры глаз, чтобы не видеть этого. Сара Ленц — грязный поток. Отвратительная примета, угасшая сила звёзд и дурное знамение. Она — не искусство, и Тис не осознаёт, для чего вообще прикоснулся к ней. В её венах бурлит догматизм и аллегория, и он жаждет влить в них ещё белое олово. Держать её, пока она вопит и пытается вырваться. Не дать ей выжить. — Ещё раз повторяю: не бери на себя больше, чем ты сможешь, — он сцеживает с ланцета языка блестящий яд, пытаясь посеять очередное семя величайшего презрения в её разуме. — Мне доставляет удовольствие унижать тебя и показывать место, не более. Не более?.. Сара выплёвывает пережёванное стекло их личной трагедии в область пограничного соотношения обоюдного восприятия и блёкло улыбается. Каждая ею придуманная религия рождалась из страха и нужды в его всплесках агрессии, и она заставляла её вторгаться и в жизнь Нолана через заблуждения его разума. Так было правильно. Это — истинность. Ей никогда нельзя было отказываться от войны, потому что это было равносильно избавить себя от величайшей жизни. Она жаждала распять его на кресте, чтобы во главе этой кавалькады ублюдков он первым склонил перед ней голову. Так должно быть. Так было бы правильно. — Естественно, — она смеётся надтреснутым распадом его личных империй, пока свинец её глаз взрывается и терзает осколками его поражённый опухолью разум. — Как же я так могла подумать? Величайший распиздяй этого университета всего лишь не хочет напрягаться и искать новую жертву, когда у него уже есть всё готовое. Сара вынашивает в себе отречённое содействие собственного хаоса с его первобытной ненавистью по отношению к ней. Она породит звезду и воспитает катализатор на тотальное уничтожение его приевшихся устоев. Устроит катаклизм мирового масштаба. Сара Ленц — его личный палач и подверженный коррозии буздыхан. Она раздробит ему колени и узрит, как Нолан будет подвержен безбожию. Асебии в первостепенной инстанции. Ей случалось достигать немыслимых компромиссов в контексте их взаимодействия в совершении гнилостного святотатства, которые, возможно, могли быть священнодействиями с обеих сторон. Для неё сейчас нет ничего более торжественного, чем её грех. Грех Нолана. Он приносит ей в жертву абсолютно всё — своё естество, окружение, эмоции. Не осознавая этого, вскармливает в ней отчаянную жажду к постоянным расчётам и буквально обязывает её этим. Архиерей расколот. Ты — высшая степень невежества. — Чего ты добилась изнасилованием? — резкая смена темы с его стороны заставляет перестать её вычитывать прожжённые инквизиторским пламенем бреве, и Сара проводит интерпретацию с тем, словно её окатили ледяной водой. — Ты же должна была чего-то добиться этим, раз каждый раз кичишься, что у тебя всё под контролем. Даже смешно с твоих конченных попыток уйти в манипуляцию. Какая ирония, что, столкнувшись со зловещим и неведомым, Нолан начал предпринимать попытки искать ответы на свои возведённые мечетью вопросы. Но всё, что он получает в ответ, — это раскалывающий иррациональность взрыв и последующее воспевающее ею ламенто. Он всматривается в неё, в эту грёбаную развращённую мономанией улыбку, но неожиданно теряется в кубометрах этого абстракта. Ощущает себя словно под напряжением электричества в затронутый сентиментализмом момент, когда Сара протягивает ему истерзанную скалящимися ссадинами ладонь с пищей для размышления. И он беспрекословно кормится этим. Она не позволила сложить паззл Тиллерсону в тот день, не позволит и ему. — Так вот истинная причина этого разговора, — саморазрушение затрагивает неминуемой гибелью её зубы, пока в этот момент Нолан пытается спроецировать в своём покорёженном разуме привычное омерзение к ней. — Какая жалость… я думала, что за неделю ты соскучился по мне. Что есть жизнь, как не ожидание смерти? Нолан старается сохранить остатки самообладания, но она вцепилась в его разум и разбрасывала сконструированную им морену под чистое крещендо собственного смеха. Его начинает невыносимо тошнить, и он пытается не поддаться очередному желанию взять её за шею. Снова впечатать в забор и взирать в извращённом довольстве на её подверженное асфиксии лицо. Гомерически смеяться в ответ. Нолан не должен получать удовольствие от её страданий, а она не должна заставлять его переходить эту грёбаную черту каждый раз. Но страданий ли? — Прекрати нести эту хуйню, Ленц, — он пытается абстрагироваться от вопящей кататонии в надкостнице своего черепа, потому что в его памяти она начинает взрываться с торжественным кульбитом их прошлого. — Не разочаровывай меня ещё больше. Его эгоизм — это единственный грех, её подлость — единственный порок, обоюдное презрение — единственное преступление. Пантеон их безнравственности собирают достаточно много свидетелей их единичного молитвенного экстаза, но Нолан никогда в должной степени не мог убедить себя в том, что действительно живёт. Это — невозможность. Мучительная невозможность для его воспалённого восприятия, которое каждый грёбаный раз извращает патологическая болезнь по имени «Сара Ленц». Он перекатывает по ротовой полости сладковатые проблески кюрасао и жаждет выскоблить с собственной носоглотки въевшийся шлейф её тяжёлого парфюма. Получается весьма отвратно. — Я получила то, что хотела, — она изгибает брови в мнимой резиньяции, потому что впервые это не отмеченная разложением ложь. — С тем учётом, что немного просчиталась в деталях, но всё же получила. Интересно, я должна делать вид, что сломлена? Что мне невыносимо плохо, и пойти к психотерапевту? Я ведь должна страдать после такого, да?.. Он поражённо замирает и вперивается в её хаотично расширенные зрачки в момент, когда при храме богини победы Виктории на Палатинском холме в Риме она воспевает собственно-придуманные сонеты своему окружению. Ему, прежде всего. Откалиброванно-застывшая в этом столетии церковь абсолютно ничего не оставила нетронутым в своей перманентной порче святости. Она девальвировала вшитые в разум идеалы, из истинности взрастила ложь, из порядочности — низость. Это аналог Содома, и Нолан почему-то желает обернуться. Превратиться в соляной столп, остаться штаммом ей на сетчатке глаз. Доказать, что она не имеет над ним контроля. — Ты конченная, — околелое неверие искрится в его блёклых радужках, потому что из всех идолопоклонников нет безумнее того, кто поклоняется самому себе. И Сара Ленц обожествляет себя, а он её. Её грёбаное извращение. Это — полнейшая стагнация, но ему плевать. Нолан никогда не смог бы быть таким и жаждет хотя бы находиться со всем этим дерьмом рядом. — Ты действительно ненормальная и безумная шлюха. Прикоснуться подверженными парастезией пальцами. Ощутить это. Он возродил очередной культ их обоюдных священных страданий, но Сара внесла в него чёртову скверну. Исказила губы в своей типичной шлюшьей улыбке и запустила коллапс мирового масштаба в его жизненные устои и принципы. Её преступление — не выражение великодушия. Они никогда не должны были меняться ролями, и у Нолана ощущение грядущего всё ещё оседает прогорклым разочарованием на дне желудка. Этого не должно было произойти. Он не должен был провоцировать её податься ещё ближе в тот момент. Это — попрание его права. — Я знаю, — она с рафинированной сладостью на зубах вкалывает ему каузалгию в тело, и у Нолана в этот момент начинает стягивать мышцы в болезненно-жгучих спазмах. — Спасибо за комплимент без учёта последнего обращения. Но ведь ты такой же. И по этой причине ты хочешь, чтобы у меня всегда были причины продолжать тебя презирать. Чтобы ей не стало плевать. Их париетальная связь точит его всё естество, но сейчас он не выблёвывает эту желчь ей в ноги. Вырезает ощерившемся тупым лезвием «Odium» ей на отвратительно-худощавом теле и уже не способен остановиться. Odiumodiumodiumodium. Он выглатывает её агоничные вопли в собственное истерзанное нутро и раздражёно скалится в этой мнимой прошлой ремиссии. Это — его личная эскалация. Он никогда не избавится от этого, потому что здесь нет границ. Грёбаная Сара Ленц стирала их самолично на постоянной основе. И он позволял. Ничего не изменилось. Абсолютно. Нолан продолжал каждый раз терять своё шаткое самообладание, когда она предпринимала попытки хотя бы что-то сделать в его сторону. Всё так же периодически захлёбывается от бессилия, потому что она — полнейшее противопоставление всего его понимания. Скалит прокуренные зубы, когда она просит всё, что он может ей дать. И он так же покорно даёт. В таком же удвоенном количестве. Она — всё та же грёбаная мазохистка. — Не смей меня сравнивать с собой, — у него обрывается горловина, когда он впервые за бесконечные минуты цепляется за такую желанную ненависть к ней. — Ты — отродье, Ленц. Низший социальный слой. Ты считаешь себя великим манипулятором и думаешь, что ты в выигрыше вне зависимости от того, как развернулась ситуация. Но это нихуя не так. Всё, что ты берёшь с этого, — одни лишь унижения, и получаешь удовольствие от них. Даже если ты проигрываешь, то пытаешься вывернуть всё наоборот. Это жалко. Ты отвратительный игрок, Ленц. Ты отвратительный игрок, Ленц. Нет. Она позволит окружающей её реальности расколоться и сгореть, чем переступит через собственную гордыню. Гибрис — неотъемлемая составляющая её личностного устоя, и Сара существует до сих пор только посредством него. Высокомерием перед богами. Восприятие Нолана подвластно искажённой истинности греков, и он уверовал в то, что когда-нибудь кара её настигнет. Это неправильное мнение, рафинированная ложь, потоковая истина и снова ложь, ложь. Агнец снял практически все печати, и она взирает на алтарь, на искажённые души мучеников, убитых за её слово. Сара восседает на железном троне и оглядывает всех их. Это — истинность. — Возможно, — она сцеживает с дёсен кровь и перекатывает её в извечном недовольстве по ротовой полости. Сглатывает. — Но, в любом случае, ты не сможешь найти мне замену. Смех. Треск. Нолан с соотношением той самой аристократичной ленности и скуки снова закуривает чёрную сигарету, и Сара прослеживает это действие с какой-то въедливостью во взгляде. Тис Нолан — эстетика, которая прослеживается абсолютно во всём его естестве. Сбитые костяшки, покорёженный кастет. Заходящийся в раздражении кадык и выточенная уверенность. Пульсирующая татуировка с секирой внедряется под её надкостницу черепа, и Сара жаждет либо натянуть рукав его ветровки ниже, либо подцепить пласт кожи лезвием. Она должна вымыть с себя своё прошлое. Обнажить собственные грехи. Искупить их. — Ты думаешь, что я вижу в тебе какую-то ценность только потому, что завёл этот разговор? — он хрипит от заполненности лёгких и выдыхает погранично-серый дым через носоглотку. — Ты отчаянная и жалкая шлюха. Расходный материал. Ты годна только для удовлетворения желания избавиться от скуки, с чем отлично справляешься. Мне просто смешно наблюдать за всем этим, Ленц. И не только мне. Обнажи грех, иначе его не смыть. Её надежда на постоянной основе была подвержена растворению в горьком исцелении собственной плоти. Цель существования исчезала вместе с рассудком по той причине, что от каждого их взаимодействия воспламенялась неоарктика. Нейтралитет в текущей ситуации невозможен. Это — раскол. Божественное и изящное подвержены сильнейшему различию по той причине, что первое всегда произрастает в деянии, эстетичность же — в неподвижном. Поэтому Сара Ленц обязана замереть изваянием. Это не будет ошибкой. Она ведь никогда не ошибалась. — Видимо, как раз таки и видишь, — она сплёвывается кагором, потому что все её текущие слова для него — напалм. — Ты под наркотиками, которые, скорее всего, обостряют желание тактильности и делают человека более разговорчивым. И здесь я, а не какая-то очередная твоя солнечная девочка. Тис смеётся, и гомерическая интонация его голоса отдаётся набатом в стенах возведённого им некрополя. Все умрут, а он останется. Она останется. Гезиод вскармливал проеденным ложью сентиментализмом абсолютно всех теологов этого отвратительного столетия, чтобы они заботились только лишь об убедительном для них самих. Он слышит удовлетворённое глухое рычание исполинов. Это главенствующие аспекты изящества — соразмерность, слаженность и определённость. Тис Нолан — гордость. Сара Ленц — предубеждение. — Ты как цеплялась периодически за то, что я никогда не был обделён женским вниманием, так и продолжаешь цепляться за это, — он выдавливает из себя утробный низкий смех, но Сара предпринимает попытки не заслушиваться этими вибрациями. — Тебя это задевает? Смирись, что никогда не будешь на их месте. Она шмыгает от холода и смеётся старинным глокеншпилем в момент, когда её разлинованная тональность стрелами поражает все его расколотые стены. Рушит их. Нолан ощущает гибельный восторг, когда он восстаёт на этих несчастных руинах. Неогея сближается друг с другом и провоцирует глобальное наводнение, исполняя пророчество. Жрецов больше нет. С этого момента никто не способен исцелить небеса и восстановить тайное место для продолжения никчёмного существования человечества. Останутся только они. Только Сара и Тис, сторонники неоглобализма. — Несчастный мальчишка, — она вылизывает красным языком кадмий с верхней челюсти, раскалывая словесные обороты в праздничном хлопке. — Тебя так зацепило, что я перестала видеть в тебе смысл, что ты снова начал уподобляться той хуйне, что продолжается все два года, вместо того чтобы спокойно разойтись и больше никогда не контактировать. Ты не можешь смириться с тем, что кто-то будет на твоём месте, щенок? Престолонаследники вкушают распри, проливая лакдей от имени короны. Тени на постоянной основе пересекали лживую составляющую времени, но в Саре Ленц настолько явного несоответствия никогда не было. Материя разума имеет дуалистическую ценность и смысл как осуществлённость абсолютно всего, до чего она способна докоснуться. Две вещи по справедливости можно приписать Сократу — доказательства посредством наведения и общепринятые определения. Это — первоначало знаний. Но Сара дробит это стойкое укоренение действительности происходящего, возжелав выстроить на руинах собственную иерархию права. — Я тебе объяснил причину, — он выхаркивает околелый холод ей в каверны, и Сара жаждет соскребсти с себя эту въевшуюся ледяную крошку. Получается отвратно. — Ты — ходячий комплекс развлечений и убийства моей скуки. Но я тебя никогда не хотел. Не цепляйся к единичной ситуации, которая произошла случайно. Но жаждет ли этого Тис Нолан так же, как и подверглась возжеланию она? Растерзанные кратеры ран на его суставах саднят, и он вновь раз затягивается и выглатывает в собственное нутро едкий дым. С сиплым звуком выдыхает. Это не очередной плод его обострённого воображения, потому что разлинованной белой рукояти у неё в холодных пальцах не было. И не будет. Его разум продолжает воспроизводить то, чего на самом деле он отчаянно жаждет. Это отвратительно. Она — мерзость. Нолан сцеживает натравленные на неё проклятия, когда замечает заходящихся смехом бесов у неё в суженных зрачках. Снова. — Да что ты, — она подходит к нему со вспышками голубого огня и околелым треском напряжения, цепляясь за его пальцы. Подносит сигарету к своему запятнанной иронией рту и замирает, пока Нолан взирает на неё ощерившимися зрачками. Ожидает, что он в привычном отвращении отдернёт руку и выбросит бычок. Но он ничего не делает. Затягивается и отпускает его руку. — Ты постоянно просишь меня с чем-то смириться или что-то понять. Ты хотя бы раз делал то же самое, а, Нолан? Признайся себе хотя бы раз в чём-то. Прекрати оправдывать свои поступки одной лишь скукой. Потому что когда каббалистическая тоска увлекла изначально Сару в свою смертоносную пляску, она приняла решение не в его пользу. Но одновременно с этим жаждала другую причину, чтобы расщепить всё своё естество от этой прогорклой новизны. Нолан позволил. Ставка была действительно высокой, и она бы потеряла абсолютно всё, если бы он не повёлся на её провокацию. Азарт плещется у неё в желудке и точит её. Всё произошло так, как она хотела. Сара Ленц превосходный стратег. Нолан остаётся в одиночестве и затягивается, стараясь не думать о том, что кайма черники покрыла весь контур фильтра. Ренессанс всегда возрождал античность. Это — неизменность.