Зависимость

Плач как предвестник конца цивилизации начинает популяризовать своё естество на всех прилегающих континентах. По этой причине у Джима Уизерспуна обостряется дичайшая усталость от всего происходящего и желание застрелиться в текущий момент. У него отсутствует понимание того, как справиться с этим разрывающим артерии сравнением. Что есть смерть? Высшая степень философии. Не упадок, а возвышение во всей своей ипостаси. Травяной джин разбивается в контексте одного стакана. Герой безымянен, и на нём выгравирован знак вечности. Это — опьянение. — Прекрати реветь, — в текущий момент он оттесняет из себя извечное понятие бесконечности, перекатывая эту кислую жижу по полости рта. — Не жалей, потому что от тебя практически ничего не зависело. И, наравне с этим, ты сама согласилась мне помочь. Ему горчит. Невыносимо. Невозможно. Он не способен сделать глоток, потому что это — омерзение. Всё абсолютное существо человечества зачато в истинном грехопадении и рождено в полнейшем отвращении. Путь его — от возрождения посредством расщеплённой вагины и зловоний до смердящего савана. У него нет другой альтернативы, и это понимание раскалывает ему сознание на две полярных друг другу составляющих. У него должно быть малое количество желаний и стремлений, чтобы быть ближе к богам. Джиму до одури смешно. Он есть бог. — Ты действительно прав, — она предоставляет ему возможность ощущать себя в контексте последних уродливых содроганий их молодости, охватывая его изношенную сущность. — Но это достаточно жестоко. Если бы я знала, чем это всё обернётся, то не согласилась бы. Он живёт, живое существо не может быть уродливым. Октавия не позволяет ему почувствовать себя целостным. Это — конец тысячелетнего молчания. Потому что Октавия Леммер — наиболее проклятая и на омертвелом языке озлобленная. Варварская, жестокая. Наравне с этим неестественная с опухшими щеками и лопнувшими капиллярами, несправедливая и дьявольская. Она — галлюцинация. — Ты так уверена в этом? — он выгрызает блуждающие души в рассеянных землях, схаркиваясь укрытым огневом ей под ноги. Выбивает колени, выжигая желтоватую густую и эластическую массу. — Тебе благосостояние бывшей подруги важнее будущего своей сестры? Она не имеет понятия насчёт ничего более гнусного, чем литературная составляющая его эксцентричной особенности. Это — отвращение на рассвете. Она инстинктивно тянется к нему, раздрабливая суставы посредством выточенной крайности, и уподобляется византийскому круговороту существования. Его существования. Октавия скучает. По его ласке, пронизанным лживым сентиментализмом касаниям и выточенным догмам о правильности на подкорке её расколотого подсознания. Она скучает по Джиму Уизерспуну, и это ощущается как гильотина. — Забавно, что ты молчишь, — сюрреалистическое одиночество сквозит между ними знойным смардом, но Джиму абсолютно плевать на это. Он растягивает узлы войн на собственной спине и захлёбывается в полнейшей заёбанности от всего происходящего, когда смотрит на неё. — Но тебе ничего другого и не остаётся. Я был бы удивлён, что у женщин неожиданно появилась честь. Первостепенный закон намного проще любой человеческой натуры. Октавия на подсознательном уровне прослеживает его смену настроения и в эту проеденную тщеславием эпоху Просвещения собственноручно воздвигает на первый план идеи гуманизма и равенства. Она предаётся животному отчаянию и жаждет склонить его на свою сторону. Предоставить ему собственную раскрытую грудину с выгнутыми крыльями рёбер и завлечь его вовнутрь в попытках избавиться от спровоцированной им невриномы в клетках своего подсознания. Потому что человеческая личность всегда была выше государства. — Я заслуживаю узнать хотя бы причину всего этого? — её левиафановое стремление взрастить истинную симпатию к себе уже граничит с неистовым помешательством. — Мне важно знать, из-за чего я поступила так. Если гранат подразумевается в контексте аллегории для собственного сердца, то Октавия Леммер в текущий момент выгрызает суставы своих пальцев, чтобы не разломить его надвое и не позволить ему вкусить. Это запретный плод для них обоих, поэтому её исправит только расстрел. Ирония воспевает раскалывающий барабанные перепонки реквием, потому что истерзанные унынием попытки Леммер никогда не были пищей для изголодавшихся. Джим был сыт по горло. — Причину? — он прячет говноедскую усмешку в стакане недопитого джина, желая не уподобиться театральному импульсу и не швырнуть его в стену. — Нет. Это величайшая интрига золотой молодёжи, которая обязана быть доведённой только в ограниченном кругу. Она гниёт под кислотным дождём и градом. Цецилий нарекал её всегда чтить следы прошлого, но она абсолютно ничего не помнит, кроме иррациональной одержимости сестрой, укоренённой в её сознании булимии и попыток стать неотъемлемой составляющей жизни Уизерспуна. Она готова смириться с бесчестием, но не с гнетущей существо несправедливостью. Потому что боги первым на Земле создали страх. — Это несправедливо, — она выплёвывает пережёванное недовольство ему в блестящий стакан, зачёсывая истерзанный краской белый локон. — Я повлияла на то, что мою бывшую подругу изнасиловало пятеро ублюдков, но даже не знаю, для чего. Истинно, что человечество — грязный поток. Октавия обесчестила человека для того, чтобы воссоздать для младшей сестры лучшую и светлую альтернативу её будущего, но на данном этапе у неё раскалываются зрачки в сцинтилляционной вспышке. Это лихорадочный пароксизм, который терзает всё её избитое существо, но не предоставляет возможности выдохнуть. По этой причине сейчас Леммер выблёвывает в предоставленную ей руку непереваренные куски пищи и омерзительный напиток. Новизны в этом нет. Валонея раскалывается посредством её желудочного сока. — Интрига — относительное понятие, — посредством собственных вышвырнутых слов он воздвигает между ними вагранку, выжигая на её теле возопиющие иносказания. — Я же ещё тогда говорил, что не о чем беспокоиться. Тебе ничего не грозит. В глубинах его разума раскалываются жемчужины привычного выточенного безразличия, потому что на данном этапе каждая многоплановая эпопея вырывает из себя абсолютно все страницы. Это — моралите. Ядом трагедии является комедия по той причине, что сейчас драматический изъян их взаимодействия стягивает глотку и не предоставляет возможности яркой тёмной трещине пройти через всю литературу. Данное несоответствие их катарсиса — это болезненное стремление к красоте любой ценой. И она готова заплатить любую стоимость, чтобы на неё обратил внимание Уизерспун в той степени, в которой она заслуживает. — Меня беспокоит совершенно не это, — антитоксическая составляющая её словесных выражений разбивается об её личный оставшийся гештальт, который она не имеет возможности закрыть до сих пор. — Если ты мне прямо не скажешь, в таком случае, имею ли я право задавать прозрачные наводящие вопросы и получить идентичный ответ? Октавия касается ланцетом собственного языка его выточенной шеи, слизывая коагулят токсинов с пласта кожи. Давится мнимой жалостью к себе, которая исходит от всего его естества в текущий момент. Отличительный знак мертвецов горит в её подсознании, но она не желает придавать этому значения. Всё, что имеет смысл сейчас, — это исходящая квинтэссенция власти от Джима и её склизкая слюна поверх центра нормального существования. Ничего не реализуемо. Она два года в полость своего желудка вглатывает ледяную крошку отчаяния, но не добивается нужной ей реакции. Это — скорбь во всём своём проявлении. — Попробуй, — его кадык заходится в понимании первопричин её действий, но Джим слишком подвластен жажде взращивать палитоксин в своём организме. Лично для неё. — Может быть, я что-то и скажу, если посчитаю нужным. Он насмехается над ней. Разбивает несбыточные миражи и лжеучения, перекрывая её стремления восстать величайшем светилом этого столетия. Заставляет её упасть и разбить колени паутиной трещин, потому что эти страдания она заслуживает. У Октавии нет будущего, и любые проблески на возможность стать чище и лучше он обращает в прах своими тяжёлыми ботинками. На металлической вставке в мыске уже начинает свёртываться её грязная кровь. Ей смешно. — Почему именно Сара? — она становится свидетельницей её мучений и предпринимает попытки обелить себя. — Что в ней такого, что ты выбрал её для реализации своего плана? Октавия обязана преодолеть свои и чужие страдания и обрести покой. Безмятежность. Не обращая внимания на агоничный вопль всего человечества, она выделяет из всего этого крещендо воспевающий на периферии сознания голос. Его зов. Она пытается удержаться на воссозданном Джимом апогее, но сдирает пальцы и срывается каждый грёбаный раз. Потому что падение — это то же вознесение. — Она не особенная, — в стакане Уизерспуна пенится алкоголь и отражается мольбами утопающих о помощи в его расколотых зрачках, но он не желает этого видеть. — Совершенно обычная, среднестатистическая и невзрачная. На её месте могла быть любая, даже ты. Джим вообще не желает более ничего слышать и видеть. Ни её скорбных воспеваний о Ленц, ни клокочущего у кадыка Октавии пронизанных сентиментализмом интонаций по отношению к нему. Он давится снисхождением и швыряет ей под ноги эстетичные мгновения между ними и боль. Раскалывающее сознание отчаяние. Предоставляет ей возможность прикоснуться только к этому, потому что всё, что у него есть, — это извечная скука абсолютно ко всему естеству. И гнев. — Но всё равно это она, — пытаясь навязать ему своё участие, Октавия раскалывает оставшуюся ценность между существованием и безвестием. — Потому что она Нолана? Между ними несколько лет уже что-то происходит, и именно она занимает главную роль во всём этом фарсе. Следовательно, дело в нём? Приглушённый смех Уизерспуна отскакивает от её проеденных желудочным соком зубов, когда она в ласке цепляется ими за его кадык. Показывает признательность за ответы этим грёбаным развратом, от которого ему уже тошно. Его самообладание уносится в последнее пристанище, оставляя за собой шлейф бескрайних иллюзий и несуществующих целей. Это антиутопия, и Джим жаждет изменить очередной сценарий. Перестать разделять вырождение с ней. — Теплее, — он скалится рафинированной усмешкой, пока вспышка огня отражается в зрачках и завлекает его в смертельный танец. — Ты забавно выразилась, но она не Нолана. Никогда не была и не будет. Это настолько нереализуемо, что даже смешно. И отвратительно. Сигареты уже не помогают. Он когда-то протянул ей руку помощи для реализации собственных целей, чтобы посеять ей в разуме семя соблазна и репрессий, но сейчас осталось только сожаление. Джим невыносимо устал от неё. Иллюзии за его спиной прекратили раскалываться, и их становится с каждым днём всё больше. Всё началось со вспышки света, но сейчас Уизерспун понятия не имеет, как обрубить её протянутые к нему руки. — Но он её единственную выделяет из всех, — сталкиваясь с угрозой очередного упадка, Октавия изгибает красные губы в шлюшьей улыбке и касается его бедра. — Хоть и в деструктивном ключе, но всё же она у него что-то вроде любимицы. Ему нравится их социальное различие? Его это заводит? Демонстрация иррационального единства распадается на несуществующие в этой параллельной вселенной частицы. Путь внезапно заканчивается, и Джим направляется к истинной смерти, когда её тонкие бледные пальцы сжимают его член сквозь ткань джинсов. Он воспроизводит изображение того, как Октавия садится на колени и затыкается. Всё, что угодно, но только перестать ощущать разложение собственных слуховых рецепторов от её интонаций. Пронизанных пошлостью тональностей. — Ты осведомлена о том, что он из семьи аристократов? — от размышлений у него раскалывается антрацит в радужках, и он вдавливает пальцы себе в глазницы. — Раньше это было табу. Трахать грязную кровь являлось чем-то вроде запретного плода. Это адреналин. Азарт. Сделать это, а после скрывать. Это дешёвое увлечение, но оно дурманило. Сейчас двадцать первый век, и это полностью потеряло свою ценность. В этом уже нет абсолютно никакого смысла. Мерзость. Он не знает, когда это ощущение успело стать его идентичностью. Собственной тенью. Не имеет ценности то, какое количество раз гнев впечатывался в надкостницу его черепа, извечная скука всегда возвращалась. Апелляция не имеет смысла. Гнев не проиграет, но и победить у него нет абсолютно никакой возможности. Уизерспун жаждет абстрагировать себя от него, но они продолжают делить одно место друг с другом. Бежать некуда. Джим сжимает челюсти, и ему едва ли зубы не крошит от тотального раздражения. В очередной раз. Новизны нет и в этом. — Но ведь много историй, как богатенькие мальчики строят отношения с девушками из более низшего слоя, — она улыбается ему в скос шеи и старается не обращать внимания на ощущение наждачки, когда лбом задевает его прозрачную щетину. — Значит, смысл в этом всё-таки есть? Единственная ценность заключается в том, что у него на данном этапе обостряется жажда изрубить тесаком ей артерии. Это аморфная и бесплотная тайна творения. Уродливая. Эфирная. В истерзанной бесконечностью пустоте существуют мнимые проблески на самосовершенствование, но Леммер каждый раз закрывает глаза на это. Она влечёт за собой гибель личностного устоя, но Джим умирать не хотел. И в момент, когда Октавия пожнёт самоумервщление, он в рецессивной насмешке больше не протянет ей руку помощи. Ему это неинтересно, потому что данный сценарий уже пройден. Скука. — Не совсем, — парадоксальное знание надевает на него терновый венец личных освещённых революций, предоставляя славу и признание. — Этих историй очень мало, а то, что транслируют на экранах либо в книгах, — шлак. Парни золотой молодёжи привыкли к высоким требованиям, соответствуют им и сами ждут их в ответ. Если они приучились к лоску, то скучная и невзрачная девочка никак не сможет привлечь их внимание. Сострадания нет. Ничто не способно породить из него спасение для низшего слоя человечества. Это — истинная тщетность их бытия. Ответов, знаний и концепций более не существует, потому что прошлое и будущее обратились выточенной мандалой. Она зарождается и высчитывает конец, и никто уже не способен укрыться от мелодии этого похоронного марша. Мольба и предвкушение. Просьба и распоряжение. Это укоренившийся в его подсознании катарсис страстей, и Джим жаждет того, чтобы расколотая пластинка остановилась. Когда начнётся кульминация, хрипящие крики затихнут. Разврат в лице Октавии Леммер перестанет существовать. — Но ты ведь сам сказал, что такие истории есть, хоть их и мало, — осознание того, что она не будет для него особенной, воспламеняется желчью у неё в истерзанном желудке. — Но факт в том, что они, в любом случае, имеют место быть. Надежда. Это приторные грёзы, которые она до сих пор взращивала в своём подсознании, но, какая ирония, Джим заставлял её каждый раз давиться ими. Он вбивал разрушающие нутро набаты в мыслительные процессы и искажал её больное воображение, подразумевая под этим благосвет. Это его изуродованное понятие правильного, и Октавия не имеет права предпринимать попытки изменения его устоявшихся ценностей. Она никогда не была особенной. — Вместо того чтобы прийти в дешёвое заведение и потрахаться с какой-нибудь тёлочкой бесплатно, они покупают дорогих эскортниц и влюбляются в них, — он с дьяволовой насмешкой вскармливает её унижениями, получая от этого болезненное удовольствие. — А после их отец откупается чем-то, и их история заканчивается. Понимаешь, о чём я? Её цель исчезала вместе с рассудком, но она всё равно продолжала тянуться к нему. Каждый грёбаный раз. Леммер не ощущает печали. Сейчас в ней нет ничего, кроме жажды закрыть глаза и перестать лицезреть его холодное безразличие по отношению к ней. Это круговорот её извечных страданий, потому что она — тело для ебли. Пушечное мясо. Уизерспун трахает её, ограничиваясь всплесками разрядить свою голову. Это трагизм в определённой высшей сути, потому что она отвернулась абсолютно от всего и пошла навстречу несуществующему эдемскому царству в его лице. Но Октавия этого заслуживает. — Занимательно, — она в задумчивости вгрызается в нижнюю губу, и красный блеск отпечатывается у неё на зубах. — Но откуда у Нолана такая ненависть к ней? Она так резко и неожиданно началась. Ненависть. Периодически она погрязает в размышлениях о том, что Джим её ненавидит. Кристально. Чисто. Трахает её, а после выблёвывает выточенное отвращение в туалете этого пропитанного похотью заведения. Возвращается через время, снова трахает и в очередной раз захлёбывается концентратом желчи на кончике языка. И она давится каждый раз прогорклым разочарованием от искусственности Уизерспуна только по той причине, что предпочитает ему противоестественное. Леммер надеется, что когда-нибудь получит от него желаемое. — В этом и проблема, — он перекатывает по вспухшей полости рта вспенившуюся от алкоголя слюну без возможности сглотнуть от накатившей его тошноты. — Он не должен был начать чувствовать что-то к ней. А ты что-то чувствуешь ко мне? К ней? Октавия вгрызается прорезями зрачков в выточенную маску отрешённости, пытаясь считать его реакцию на собственные неоглашённые вопросы. Щелчок. Неожиданность всего происходящего стягивает ему глотку, потому что он вспоминает поцелуй с Сарой. Его в сценарии не было. Данное прозрение культивируется в арбалетный наконечник и целится ему прямо в висок. Треск. Он вовремя вздёргивает руку и перехватывает основание в нескольких сантиметрах от своей кожи, потому что у него до сих пор не выработалось понимание того, для чего он вообще это сделал. Стремления разбираться в этом дерьме не было. И в единственное мгновение, когда существует только «сейчас» и Октавия в очередной раз проглатывает сцеживаемое им равнодушие, он осознаёт то, что за всё время этой разыгрываемой им сцены ему никогда не было скучно именно с Сарой Ленц. Не с ней. Занавес. — А он разве что-то испытывает к ней? — в её раскосых глазах антофиллит рассыпается прахом, потому что с этого момента посмертно существует только она и одичалая жажда разбить себе голову. — Сколько я здесь учусь, каждое их взаимодействие едва ли поножовщиной не заканчивается. Он её так кристально ненавидит, что я иногда удивляюсь, как он до сих пор не выгорел к ней за это время. Она не способна избавиться от страха, потому что не знает своего места. Если совершенства можно достигнуть посредством осознавания собственной ничтожности, то Уизерспун добровольно выточил своё величие без данного аспекта. Уродливые спекулянты и дорого одетые бляди разбрасываются крылатыми выражениями на мёртвом языке, пока контур выжженной пентаграммы на его точёных ключицах заходится голубым огнём. Бесы визжат и скалят зубы. Nomina sunt odiosa. — Вот именно, что он её ненавидит, — пронизанный усталостью вздох вырывается паром из его рта, и Октавия начинает задыхаться этим соотношением токсинов и его нежеланием объяснять очевидные вещи. — Ненависть — это чувство. Презрение, отвращение и остальное прилегающее к этому дерьмо — ощущения. Тис должен был ощущать, а не чувствовать. И из-за этого его проёба всё начало разворачиваться не так, как задумывалось изначально. Что есть ненависть, как не гнилостный распад личности? Она внедряется под надкостницу черепа, сеет зародыш исступлённого помешательства и склизкими пальцами вздёргивает за отпоротые сквозь тело нити для реализации собственных иррациональных желаний. Это — неистовство во всём своём падшем проявлении. Она не имеет никакого права на существование, но каждый раз заблудшая полуразрушенная личность цепляется за её мнимые завышенные концепции по той причине, что следование данному мировоззрению предполагает возможность ощущать себя целостным. И ему забавно соприкасаться с тем фактом, что Тис Нолан буквально пронизан ненавистью. Он едва ли не загерметизирован в данном падком сосуде антитезы, когда в нём бурлит отчаянная жажда абстрагироваться от действительности всего происходящего, но одновременно с этим есть жажда вгрызться в её кадык. Melius est non loqui nomina. — Я не понимаю, — она уподобляется привычной модели поведения, вливая в глотку Уизерспуна коагулянт мнимой глупости. — Расскажи мне то, что я могу знать. Пожалуйста. Я уже звено в этой цепи и никак не смогу выйти из вашей игры. Уникальность недостижима, и Октавия Леммер исключительными аспектами своей личности никогда не была запятнана необходимой отпечатывающейся в памяти степени. Всё, что было насыщенным в контексте её существования, — это отпечатки спермы на трансцендентной границе её существования и смазанный альмандин на припухших губах. Не более. Она — грязная и эстетичная репродукция шлюх прошлого столетия, и у Джима укореняется воззрение, что именно с ней у него никогда не будет возможности вкусить необходимый ему апизатрон. — Я бы поверил тебе, — желчь застывает плёнкой в момент, когда Джим размозживает внедрённые в неё постулаты для опровержения собственного выжженного догматизма, — если бы ты один раз уже не предупредила её. Это тоже та константа, которая вышла из-под контроля. На окраине рассудка возрождается апоастр в контексте великого сострадания, потому что Джим Уизерспун не ощущает на конце языка послевкусие понимания между ними. Оно настолько иллюзорно и неосязаемо, что становится забавно до встрявшей в глотке усмешки. Ему надлежит утверждать общеизвестные доктрины ввиду того, что он неизменно был выше этого. На постоянной основе. Апостазия взрывается гильзами, потому что это — проеденное гебефренией омертвение. Она — некроз. — Но я не рассказывала ей, — взирая на него в каком-то благоговении, Октавия предпринимает попытки отсрочить театральное отступничество между ними. — Я действительно хотела оповестить её в тот день, потому что эти игры уже граничат с законом. Но мы изначально начали разговор на негативной ноте, и она наговорила мне всякой хуйни. Я ушла, подумав, что она этого всё же заслуживает. Но заслуживает ли? Притупление всего изначального восприятия задушенными позывами встревает у неё где-то на полустёртой границе обострённого восприятия результирующими всплесками. Циклично раскалывает набатами, инспирируя Октавию на бессмысленные реакции и действия по отношению к нему. Это абсурд во всём своём проявлении, который возрождается из праха и противостояния восприятия человечества и неблагоразумного презрения. Молчания. Плача. Вне зависимости от её добровольно воздвигаемого героизма каждый грёбаный раз она сталкивалась с его полнейшим безучастием и собственной невозможностью на что-либо повлиять. Усталость сквозит во всём её естестве, но это — истинность. Готовность. — Разве? — его полупьяные всплески базируются на уровне минимальной квоты абсурда, завлекая всё его существо в метафизическое озарение. — Откуда она тогда?.. Чертовщина… Нолан, ты такой кусок дерьма. Артур Шопенгауэр внедрял в аспекты собственных допущений, что пронизанная разнообразием снулостью ложь и неразумность разоблачаются только в контексте предначертанной им кульминации, потому что именно в данном циркулирующем парадоксом моменте в них обострялось внутреннее противоречие. Это действительно та метафора мертвечины, которая тисками впечатывается в человечность и обнажает в ней необъятные пороки. И данное в нём извращение Уизерспун не осознавал, потому что оно объективно граничило с уродством восприятия действительности всего происходящего. — Нолан? — она пытается выглотать выпускаемый им сизый дым, чтобы хотя бы как-то соприкоснуться с той тяжестью, посредством которой он не способен в должной степени расправить плечи. — Джим, пожалуйста, расскажи мне. Всё то, что я могу знать. Возможно, я ещё чем-то смогу тебе помочь. Ты ведь знаешь, что важен мне. Важен. Важен, важен, важен. Сейчас данное понятие теряло свою ценность под шквалом её искажённого восприятия по той причине, что истинная её ценность абсолютно всегда заключалась в том, чтобы быть нужной. Актуальной. Октавия Леммер не хотела, чтобы он каждодневно взращивал собственную одержимость по отношению к ней, но расценивать себя желанной являлось чем-то наравне со своеобразным требованием. Каждый раз. Если изначально данная идеология не казалась охваченной бредом, то в текущий момент она впечатывала в сетчатку её глаз безнадёжность от его резко сменившегося выражения лица. — Он не знал ничего, но понимал, что, видимо, что-то грядёт, — он надевает маску, опускаясь до самой низшей спирали всей нелепицы. — И как-то смог её предупредить об этом. Дерьмово, что Ленц знала, на что шла, и всё равно позволила себе оказаться в такой ситуации. Но ещё более дерьмовое, что из-за этой осведомлённости её спектр эмоций и реакций остались такими же, как раньше. Уизерспун закрывается, абстрагируя себя от всего вытекающего дерьма посредством внезапного понимания неразумности алогических решений обоих. Они должны учиться умирать, а не возрождаться каждый грёбаный раз. Не искать искупление друг в друге. Сара и Тис — две запятнанные мономанией полярности, которые никак не должны были пересекаться, но необходимое обстоятельство по случайности взрастило совершенно разные категории. Она характеризуется выскобленным отрицанием собственного имморализма даже под взведённым курком, он — тот, кто страдает от него. И избавление обязано произойти. Любой ценой. — А зачем ей менять его? — она в задумчивости вылизывает нёбо, когда ликование от его честности бурлит на дне запавшего желудка. — Ты добивался чего-то с её стороны, что будет иметь непосредственное влияние именно на Нолана? Хаос — неотъемлемая структура порядка, которая при отрицании приводит к ещё большему развалу. Власть рождает паразитов, инкапсулируя двойственность расколотых масок. Созидания и разрушения. Подверженные варварству опустошители низвергают выстроенные человечеством империи по той причине, что слишком долго сдерживали себя. Демиурги выстраивают новые, потому что в красоте разрушения заключён первобытный ужас. Изящество заставляет содрогаться, поэтому в момент, когда Нолан задавал ему вопрос… — Для чего кому-то хотеть меня убить? …она желала его смерти. Был ли он подвластен безмятежности, закупоренный в трансцендентных играх собственного воспалённого разума? Джим уверен, что нет. Отвращение к себе, безразличие, надменность. Ненависть к ней. Всё, что угодно, только не сквозившее где-то на границе опостылевшего сознания наслаждение. Игнорировать материальность иррационального весьма рискованно, но Нолан уподоблялся этому на постоянной основе. И давился омерзением каждый раз, когда величайшее понимание выламывало ему колени. Потому что она ужасно его привлекала. — Можно и так сказать, — табак с примесью абсолютизма отдаётся горечью, но Уизерспун пытается не обращать на это должного внимания. — Поэтому я и упомянул, что она не особенная. Ленц, как и любая другая, должна была спровоцировать его память и заставить вспомнить одну ситуацию. Считай это спасением. Сара Ленц не особенная, но влекла к себе своим конченным безумием абсолютно любого. По этой причине Октавия давится исступлённым желанием воздвигнуть свою личность на его выстроено-укоренённый постамент, но она всегда будет являться полупрозрачным образом для него. Никогда — утраченной властью и совершенством во всём. Нелепый преступник восстал и начал передавать свою сцеженную кровь в расписанном бокале, пока урановые всплески заставляли её не забывать о безразличии Уизерспуна. Вовек помнить. — Как интересно, — её лицо теряется в смоге выдыхаемого им дыма, но Леммер не отмахивается от него. Его лицо подвержено эстетичному искажению, когда она взирает на Джима. — К этому мы ещё вернёмся, но сейчас меня интересует немного другое. В чём исток его ненависти к ней? В том, что она характеризовалась непреклонным отрицанием мрака, абсурда и сумбура. Гниением. Злобой. В этих аспектах заключён концентрат чистейшей материи и нежелание отказываться от неё. То, чем она жила, являлось соотношением максимальной глупости и невежеством страждущих. Сара Ленц не придумала мир, но успешно меняла его. Пятнала окружающих её людей безнравственностью и скалила зубы в ответ. Она — одинокая холодная мысль, которую возможно выдворить из разума только посредством пули в висок. И он не был исключением. — В этом и кроется очередная проблема, — сохранение логической правдивости сказанного тлеет на кончике его языка. — Тис — грёбаный наркоман. С тем, что произошло два года назад, его психика не справилась и перекрыла эти воспоминания. Сара Ленц что-то вроде триггера. Разреза, который зарастает, но сдирается каждый раз и кровоточит. Он не помнит, но его подсознание продолжает каждый раз реагировать так же, как реагировало два года назад. Цистерны взрываются под оглушительный лязг внедрения экстаза в момент, когда стремление к эллинской чистоте заставляет разрывать хитоны на своём теле. Обнажать исступлённую суть. Это явление характеризовалось трагическим мотивом окружающих людей, потому что они вскармливались с её протянутой руки гнилостным упадком собственной личности. Воспевали её выскобленное на памфлетах имя и предавались таинственной бесстрастности. Кагуре. Божьей радости. Уизерспун давится усталостью при виде этого низкосортного театра абсурда, но уже ничего не может с этим сделать. — Поэтому он так бесится с неё? — она изгибает губы в мнимой одичалости, вылизывая кислый каймак с полустёртой эмали. Морщится. — Потому что она буквально является олицетворением того, что сломало его два года назад? Сгорел бы он дотла за свою мечту? Апофеоз поставленной войны являлся неизменной составляющей империи золотой молодёжи. Это не проявление регресса и полнейшего упадка личности, потому что Уизерспун всегда окостенело восседал на железном троне этого вечного апогея. Это являлось константой и чем-то настолько неизменным, что ледяная крошка его выбеленного безразличия по отношению к более низким слоям неприятно скрипела на его зубах. Её хотелось сцедить и выхаркать им в перекошенные лица. — Да, — трагическая тень секундной паузы оседает на сетчатке его глаз, когда он вглатывает тепловатый джин в желудок. — Поэтому она не особенная. Ни капли. Она что-то вроде расходного материала. Возможности, чтобы спасти Тиса от самого себя. Потому что если он не вспомнит, человек, который пострадал от его опрометчивости, начнёт активно действовать. Я выпросил ему шанс на нормальное существование. Уизерспун на периферии сознания прикасался к его жажде увидеть собственную смерть, о которой мечтал Нолан. Но он испросил проеденное сентиментализмом прощение и всё, что ему на данном этапе остаётся, — дать бой смерти бессмертием. Героическое предшествие нереализуемо, но Джим уверен, что Нолан всё же будет способен когда-либо увидеть мир за пределами выстроенных им вершин. Разломать на мелкие составляющие этот столп. Выстоять. Но Сара, эта грёбаная Сара Ленц, выскоблила молитву для его возвращения и нарекла это истинностью во всём своём проявлении. И Нолан возвращался каждый раз. — А в чём разница? — она выстраивает фрактал понимания его мотивов, культивируя в собственном сознании избитую жалость по отношению к Тису. — Неужели как только он всё вспомнит и осознает, твой загадочный знакомый закроет глаза на его проёб? Смех выстреливает из его прокуренной глотки и растворяется в этом смоге блядства, дорогостоящего алкоголя и натянутых кружевных чулок. Джим захлёбывается, отодвигает блестящий стакан и пытается отхаркать вставшую поперёк горла слизь. Устало трёт переносицу двумя пальцами в момент, когда неистощимое стремление впечатать её голову в стол посылает ему импульсы в заходящиеся тремором руки. Уизерспун невыносимо устал от глупости, наивности и инфантилизма. Он устал от Октавии Леммер. — Нет, — вытравленная утомлённость сковывает тело, и он немного отстраняется от неё. — Но, по крайней мере, до его отца не дойдёт информация, что золотой отпрыск сидит на наркотиках, творит полнейшую хуйню и его не закроют нигде, лишив фамилии, денег и будущего. Это сломает ещё больше. Тем более его брат скоро возвращается. Тиса загрызут. Кровь умалит только кровь, поэтому данная жертва необходима. Личностное убийство поглотит порок и мерзость его устоявшегося решения, выбелит и возведёт на пьедестал в контексте единственной правильности. Это очищение. Нолан взойдёт в чистилище и избавится от величайшей иллюзии собственного восприятия. Его трагический мотив должен быть оправдан по той причине, что невежество не приравнивается к одну из семи смертных грехов. Её клеветническая ошибка стоила ей чистоты, потому что данное число не берётся для выражения полноты. И семи свинцовых пуль. — Но это всё равно жестоко, — от сладковатого привкуса трюизма Октавия искорёживает брови в приступе эллинского ужаса, но он даже не смотрит на неё в этот момент. — Эксплуатировать девочку и превращать её жизнь в такой ужас… Так не должно быть, Джим. Треск его зажигалки для неё выступает сейчас в контексте оглушительного взрыва привычной для неё бутафории. Кто следующим взойдёт на сцену? Октавия давится жаждой станцевать с ним предсмертный танец под металлический лязг аплодисментов, но Джим обрубает протянутые к нему руки. Неустанно вскармливает своё склизкое безразличие в момент, когда слепые зрители облачаются в доспехи. Именно её поражение неминуемо, но ради него она готова разорвать на себе пеплум с вышитыми на нём каббалистически-защитными символами. — Если у меня ещё раз встанет выбор — сохранить честь, будущее и прочее дерьмо левого человека, — он постепенно разучивается молчанию, делая неглубокие тяги сигареты, — или лучшего друга, с которым я рос, то я всегда буду выбирать второй вариант. В случае, если всё произойдёт как я рассчитываю, он получит пизды только от одного человека, а не от всего своего семейства разом. И он не должен умереть, пока не убьёт в себе государство. Едкий аромат ладана будет преследовать его вечность, потому что в этом стазисе заключён первобытный ужас эллинистического растления. Но, какая ирония, воспевать в разрушенных церквях их обоюдное страдание никто не будет. Иллюзорное внедрение в пространственно-временной континуум разрывает на мелкие составляющие всё их взаимно-привычное мировоззрение, но произошедшее всегда будет расцениваться неизменным предначертанием вне зависимости от того, в какой из параллельных вселенных оно реализовалось. — Но ты сам понимаешь, что Нолан то ещё дерьмо, — она совершает насилие при использовании прогнивших ценностей, потому что это — сверкание, блеск, яркий цвет. — Может быть, он заслуживает этого. Заслуживает, заслуживает, заслуживает. Абсурд. Октавия Леммер удостаивается прикоснуться трясущимися пальцами к вечности и в этот же момент быть жалко растерзанной под ироничный смех зрячих. Она заслуживает быть пойманной в окольцованное лассо морального тления, потому что посмела дотронуться до священных скрижалей. Октавия Леммер не заслуживает смерти. Она не заслуживает жить. — Возможно, — и по этой причине Уизерспун разбивает значимость её слов, как пограничный гнев разрушает чужие могилы. — Но одновременно с этим он имеет право быть нормальным. В той степени, в которой может. Его испортила власть, но её он вытачивал сам. Его фамилия состоит больше из опыта и поступков, которые он делал сам, чем от денег, которые он имеет. В буквальном смысле. Это путь разрушения, но ему необходимо заставить Нолана перестать воспроизводить себе подобных. Джим обязан воссоздать в его разуме отсутствие права на размножение в обмен на возможность дальнейшего существования. Указать ему на луч искупительного света и разжать ему пальцы, чтобы именно он соприкоснулся собственным нутром с чем-то поистине божественным. Отказался от абсолютно всего, что неумолимо тянуло его на дно, и переродился в смехе созидающей вспышки. Потому что мудрость — победительница судьбы. — Почему ты упомянул, что Сара не должна была быть предупреждённой? — её попытку воспеть гимн до победы Джим расценивает как бесполезное оружие и отвратительное искусство. — На что это бы повлияло? Если свобода завоёвывается, то Октавия одновременно с этим придерживается мнения, что уподобляться данной жестокости — верх эгоизма и проявление полнейшей безнравственности. Но в чём истина? В том, что до сих пор Октавия не нашла ответ на вопрос, жаждет ли она быть с Уизерспуном, или быть именно им. Он прикладывает усилия, чтобы насильственно разрушить жизнь другого человека, но наравне с этим сейчас в полнейшем безразличии вдавливает скуренный бычок в мутную пепельницу и наливает себе прозрачный джин. Это проявление безнаказанности, с которой она жаждет слиться и одновременно с этим не может себе позволить из-за устоявшихся ценностей, но… Свобода — в законности. — На то, что после изнасилования она должна была сломаться, — мысль о том, что порядок можно воссоздать только из хаоса, завлекает всё его естество, но Джим этому не сопротивляется. — Абсолютно и бесповоротно. Возможно, спрыгнуть с крыши. Она должна была практически детально воспроизвести весь его прошлый опыт. По этой причине Октавия предпринимает попытки сцедить с кончика своего языка коагулянт секундного раздражения и осуждения и выхаркать ему прямо в лицо. Натянуть на себя хотя бы сейчас лавры мнимого возвышения, потому что Фортуна всегда была слепа по отношению к обездоленным. И в текущий момент у неё впервые появляется возможность воссесть на один из пограничных столбов нетипичного мнения и высказать всё скопившееся недовольство, но… Но?.. — Но она ведёт себя как обычно, — захлёбываясь собственным принижением, Леммер осознаёт, что другая сторона никогда не будет услышана. — С ней что-то не так… Нормальный человек после такого не должен делать вид, что всё в порядке. …она не способна. В момент, когда Ленц дробила завесу тайн и насыщалась чужеродной алчностью человечества, Октавия не могла быть живой. Предпринимала попытки самостоятельно научиться дышать, но на постоянной основе захлёбывалась ангелической яростью и укоренялась во мнении, что жить так — чистейшее безумие. Грех. Её заходящаяся в треморе рука осквернена целованием латынщика, но каждый раз была бы очищена омовением. Вот он — шанс на нормальное существование. Но Уизерспун никогда не был с ней учтив. — Это в какой-то степени удивительно, — в момент, когда слова ему подчиняются и сепия гниёт в его радужках, концентрат чистейшего мечтания сверкает предпраздничными хлопками в зрачках. — Её защитные механизмы психики… Без наркотиков и чего-то извне. Это интересно, но проблематично. И нельзя ничего исправить, потому что уже прошло два года. Я не смогу предоставить Тису новую девочку и начать всё сначала. Привычный концепт всего его существования отдаётся на кончике языка каким-то сладковатым послевкусием, потому что у Уизерспуна складывается ощущение, что он играет в высококачественной пьесе. Он знает все свои реплики, но остальное являлось тайной мирового масштаба. И в данную эпоху реформаций и разбитых витражей имеет место быть только один вопрос: Нолан хотя бы любил то, что сломало его настолько? Джим не уверен, потому что иногда ему казалось, что Тис и привязанность — несовместимые понятия. Возможно, и любил. Так как мог. Либо ненавидел, как Ленц, раз позволил случиться всему этому дерьму. — И что дальше? — скованным движением она вышвыривает голову императора ему под ноги, вырисовывая посредством шлейфа крови его собственное имя где-то на периферии разума. — Ты должен успеть до того, как вернётся брат Тиса? Уизерспун тянется рваными движениями во внутренний карман потёртой кожаной куртки и морщится, когда цепляется сбитыми суставами за металлический замок. Мутная полупрозрачная упаковка раскалывает мириады созданных путей, и Октавия тянет опухшие трясущиеся пальцы к этому светилу. Пытается соприкоснуться и ощутить на своём естестве дно золотой молодёжи, но обжигается. Вся её жизнь — чистейший концентрат проеденной гнилью романтизации. Это мнимый свет из тьмы. Яд. — Чистый кокаин, — встряхивая упаковку, Уизерспун ощущает себя выше всего этого. Ртуть используется для очищения, и он готов источить абсолютно все залежи для воссоздания Чистилища. — От его соотношения обостряется желание разговаривать. Вечно и много. И хочется трахаться. Влечение подчиняется разуму, и расколотое сознание возможно излечить только посредством ещё большего разрушения. Это сказание о страданиях, которое он выучил наизусть и дичайше устал повторять из раза в раз. Воля обязана освобождать заблудшие души, поэтому Уизерспун каждый раз ниспускал проеденный ржавчиной буздыхан на чужие темницы. Это призраки прошлого и духи мщения, которые воспевали свою возвышенную агонию и каждый раз цеплялись за границу существования. Но Джим их не слышал и в остервенении обрубал заходящиеся в треморе руки. Во имя спасения. — Я уверена, что он быстрее убьёт себя, чем трахнет её, — она смотрит на него сквозь полупрозрачную плёнку алчности и насыщения. Не видит возвышенности его решений. Не может соприкоснуться с чем-то чистым. — Пусть даже под наркотиками. Если ты человека ненавидишь, то тем более не захочешь прикасаться к нему. Безразличие. Ненависть. Дьявол. Беззаконие. Это выскобленные на памфлетах имена Нолана, которые Джим уже несколько лет не в состоянии разбить и воссоздать молчаливый остров могил павших в этом бесконечном бою воинов. Сотворение — величайшее освобождение от мучений, но Уизерспун никогда не страдал. Он не осознаёт ценность многоликих терзаний по той причине, что это — ничто исходя из контекста предопределения. Фатума. Живое о живом. Мёртвое о мёртвом. Презрение о безразличии. Гордыня о ненависти. — Я заебался тебе объяснять очевидные вещи, Октавия, — он пронизан усталостью и желанием абстрагироваться от её глупости. — Его разрывает от противоречия в лице «Сары Ленц». Его подсознание тянется к ней, но сознание отторгает. В этом и проблема, что он не должен был начинать что-то чувствовать к ней, потому что посредством одного отвращения или презрения ни одни наркотики не способны были бы заставить его прикоснуться к ней. Да и трахаться им необязательно. Ему достаточно снова перейти грань в общении с ней и вывести её и себя на эмоции, чтобы его мозг в очередной раз увидел взаимосвязь с прошлым. Назови меня Тави. Назови. Покажи, что я хотя бы немного ценна для тебя. Но в момент, когда Октавия смывает со своей полости рта ржавчину крови и всматривается в полупрозрачный рассвет мертвецов, Уизерспун в очередной раз переосмысляет проигранный эпизод собственной жизни. Влюблён ли он в Сару Ленц? Нет. Но на периферии его разума она занимала весьма долгое время главенствующую роль по той причине, что ему было необходимо разыграть эту второсортную постановку во имя чужого искупления. Думы о ней внедрились в подсознание и преобразовались во что-то неотъемлемое в его жизни. В привычку. Но имеет ли право видоизменённое пристрастие набрасывать пласты оправданий на высшее проявление его слабоволия? Своенравия? Но истина в том, что Уизерспун ни за одно взаимодействие с ней не испытывал выедающее его привычное состояние уныние. И по этой же причине он выбеливает собственный бесконтрольный всплеск, когда решил поцеловать её. — А если он влюблён в неё? — заедающая пластинка в её расколотом разуме воссоздаёт забытый приглушённый реквием, провоцируя католиков продолжать преклоняться святым с изрядного расстояния без возможности когда-либо соприкоснуться с проявлением божественного. — Или захочет быть с ней в дальнейшем. Что тогда? Его очередной гортанный смех стреляет залпом из глотки, ниспровергая на бестелесную форму её существования остаточную составляющую здравого смысла. Он такой же, как блюз, — странный, сумбурный, бессвязный, но одновременно с этим пробирающийся до подкорки сознания и выбивающий в нём все привычные устои под торжествующий оскал. Ему смешно, потому что не существует власти без ненависти. И пока Нолан подвержен этому пятну разложения в своём разуме, он никогда и никем не будет переигран. Джим внедрил понятие трансцендентности Бога по той причине, что он бесконечен. Запределен. Октавия Леммер — истинное соотношение недоступности человеческого познания в контексте его безграничности и собственной похоти. Поэтому Уизерспун каждый раз насмехался над ней. — Исключено, — он не прячет склизкую усмешку, предоставляя Леммер возможность соприкоснуться с чем-то поистине отвратительным. — От «ненависти до любви» — слишком заезженный троп, который имеет место быть. Но только не в случае Тиса, потому что его разум слишком сильно расколот наркотиками и галлюцинациями. Для него это деструктивная крайность, на которую его провоцирует Ленц. И пока она существует, Нолан никогда не перейдёт эту грань. Я слишком хорошо его знаю. Жива ли она? Для чего? По какой причине? Разве не проявление истинного безумия — жить ещё? Джим отчаянно жаждет вскормить Ленц чертополохом, потому что это — вызов, мученичество, возмездие. Кара. Сдавливая дёргающийся кадык ледяными пальцами, он бы заставлял её заглатывать в себя аскетизм и мстительность. Уизерспуну необходимо было переписать книгу бытия, чтобы чертополохом была наказана именно она, а не прототип Адама. Не Тис. Но, какая ирония, Нолан уничтожает абсолютно всё, к чему прикасается. Это его призвание, потому что яд внутри него. Кислое молоко Девы Марии отпечатывается грехом, скорбью, проклятием и изгнанием из рая на сетчатке его глаз. Спасения нет. — А если недостаточно? — внедряя в разрывы реальности бессмысленный котильон извечно нелепых вопросов, Октавия является победительницей величайшего отвращения. — Почему ты так уверен в том, что у него не останется тяги к ней? Во время войны законы сшивают себе губы окровавленными нитями и предаются извечному молчанию. По этой причине Уизерспун уверен, что если Тис узреет гниющую под пластами прошлого истину, то всё, что у него в конечном итоге будет преобладать по отношению к ней, — отвращение и последующее безразличие. Сознание всегда перебарывает подсознательное. Это час безмолвия и воздвигнутых щитов. Гнева, вздёрнутого божества, экзальтации. Бесконечных смертей и извечных возрождений. — У него больше преобладает сознание, но одновременно с этим прошлое на уровне подсознания давит на него, — в момент, когда раздражение парализует его естество, он закатывает глаза в попытке не видеть эти погребальные грозы. — Если он вспомнит, то ограничит с ней все взаимодействия, потому что не захочет снова переживать это дерьмо. Ленц — абсолютный аналог его прошлого, и оно разрушает Нолана до сих пор. В этом месте гниют герпес, сифилис, чума. В момент, когда конденсат стекает по мутному стакану и впитывается в остаточные белые кристаллизированные линии, небритые бляди стягивают с себя изорванные чулки и раздвигают ноги за идею. Уизерспун пересчитывает сигареты в помятой пачке и в околелом раздражении отбрасывает её на стол. Чертовщина. Его невыносимо тошнит и он жаждет закончить весь этот никчёмный фарс. Разбить этот грёбаный театр военных действий и в конечном итоге получить вожделённое спокойствие. — Не злись на меня, — она вскармливает ему чистейший концентрат перемирия, но из-за омерзительного привкуса плесени он выплёвывает его под покрытые чёрной сеткой ноги. — Я никогда не общалась с Тисом и, соответственно, не осознаю, чем ты руководствуешься, потому что у каждого человека всё индивидуально. Но, я так понимаю, всё закончится наилучшим для него образом, если он сломает её личность? Рефлексивный коагулянт медленно стекает у него по глотке, но он не способен его сглотнуть, и всё, что ему остаётся сейчас, — ощущать горячую патоку и продолжать дышать. Она застывает у него на слизистой, и Джим предпринимает попытки не задохнуться. Схаркивается в полупустой стакан и в полнейшей заёбанности от всего происходящего откидывается на диван. В тотальной скуке вперивается оскольчатым взглядом в потолок, пока на окровавленных ржавых конвейерах стынут трупы преобладающих сведений, но так и не доходят до своего места назначения. Такие животные, как Октавия Леммер, выжирают их раньше вместе с отслаивающейся краской. — Он должен пережить идентичное, — он захлёбывается собственной извращённой философией, вгрызаясь резцом в истёртую кожу сустава большого пальца. — Но всё идёт не так, как должно. Если её не сломало изнасилование в контексте пяти хуёв, то я даже не знаю, что может этому поспособствовать. Наравне с этим я думаю, что мой приятель уже начал действовать самостоятельно, поэтому времени абсолютно нет. Октавия прослеживает все его мимикрические изменения, захлёбываясь отчаянной жаждой впечатать свой затылок в стену. Джим Уизерспун был красив. Зачёсанные назад немного сальные волосы и гниющая сепия в глазах. Надменная отрешённость. Первобытный божественный гнев и извечная скука. Всё, что она была способна ему предоставить, — запятнанную слякотью признательность и наивную влюблённость. Но он на постоянной основе вскармливал ей с рук собственное безразличие и позволял находиться рядом. И ей это всегда было достаточным. Потому что шлюхи о любви не говорят. — Ты мне расскажешь, что конкретно он сделал? — она скалится сверкающим блаженством на зубах, когда он позволяет ей накрутить его локон на палец. — С кем и кому прежде всего? Или мне строить догадки, исходя из того, что ты мне сказал? Шлюхи не знают любви, но Октавия Леммер была готова высечь на прожжённых эпиграммах собственное удовольствие. Самолично обличить свои недостатки и пороки, взойдя на эшафот. Она — ненависть к своему естеству. Непризнание того, кем она стала. Вспухшие красные пальцы, отвратительный привкус ацетона и желчи в полости рта. Головокружение и заполненный холодной водой желудок. Извечное страдание и срывы. Рвота. Разбитое зеркало. Проституция. Она действительно не знала любви, но каждый раз отчаянно к ней тянулась. — Я тебе и так многое уже рассказал, — выстраивая глетчер в сознании, Джим окончательно прерывает её стремление соприкоснуться с изнанкой действительности всего происходящего. — Это как вскрыть главную структуру сюжета на тридцать третьей главе книги, а после оставшиеся пятнадцать мусолить какую-то однотипную хуйню, чтобы набить страницы. Периодически Уизерспун предавался размышлению о том, что Тис способен любить. Но её обличье целомудрия раскалывается и гниющие бляди этого места в примирительном жесте протягивают к ней руки, потому что это — изврат. Нолан не подвластен ей и данный фарс останется в пределах высказанных им страниц. По этой причине Джим сглатывает горький привкус убеждённости и растягивает губы в торжественной иронии. Интрига весьма относительна, и ему действительно интересно, чем это всё закончится. И в момент, когда он завлекает сознание в смертельный круговорот фабулы «Сары Ленц», Леммер теряется под пластами второго плана, сглатывая лезвийные слова о жалости по отношению к ней. К себе. Молчит, захлёбываясь горячей кровью. В чём истина? Найдёт ли она когда-нибудь её чистейший концентрат? Она не уверена, потому что наказание существования ответов — неистовство. Но Октавия безумной не была.