Месяц лжи

So wrap your wings around Lay all over me and cast away my doubt My heart is empty and only you can tempt me «Heaven», Hurts

Он встретил ее в затхлом задрипанном баре на окраине Лондона, когда ему до жути хотелось напиться. Там курили дешевые сигареты и пили дешевое пиво, а у стойки пропускали по шоту-двум проститутки; выглядели они неважно, но пьяному вдрызг клиенту было все равно, кого трахать, модель или бывшую наркоманку из грязных задворков Ньюхэма*. А пока еще трезвому человеку, на которого день ото дня все сильнее скалится жизнь, все равно, где не отвечать на звонки жены. Фернандо не боялся, что его кто-то узнает: у посетителей этого полуосвещенного заведения и своих проблем было по горло, иначе бы они не пришли сюда топить их в стакане. Торрес заказал бутылку чего-то самого дорогого, а значит, и качественного в этом баре и вместе с ней направился в дальний угол общего зала, надеясь найти там уединение. Отвратительно громкая музыка, бившая, казалось, из каждой щели, у всякого бы отбила желание завести разговор, так что Фернандо выбрал действительно неплохое место: всем вокруг на него было плевать. «В кои-то веки», — подумал он, прежде чем сделать первый глоток. Жидкость сразу же противно обожгла глотку, и Торрес хрипло закашлялся. Он нечасто пил, да и если приходилось, то просто вино: от чего-то покрепче его скашивало уже через час. Коллеги-англичане, любившие как-нибудь заскочить в вечер пятницы в паб, даже придумали пару шуток на этот счет, так что всякая тяга к алкоголю со временем пропала вообще. Исключением остались такие вот вечера, когда от осознания, что мир стремительно уходит у тебя из-под ног, откровенно хочется выть. Каждый новый день в Лондоне заканчивался омерзительным ощущением собственной бесполезности и, что еще хуже, беспомощности. Чертовы проблемы с коленями, промахи едва ли не с полуметра и язвительные напоминания о пятидесяти проклятых миллионах фунтов, заплаченных Челси, стали столь же обыденными, как пожелания удачного дня от жены перед уходом из дома. Даже эти простые, искренние слова стали казаться издевкой: как будто Олалья не знает, что нихрена хорошего с ним за эти двадцать четыре часа не случится. Удачное осталось в Ливерпуле, хорошее — на родном Кальдероне, а здесь, в Лондоне, была пустота, стремительно ползущая по его нутру и поражающая каждую клеточку организма, как — прости, Господи, — рак. Только навряд ли этот вакуум внутри заполнила бы химиотерапия. Но он терпел. Терпел и верил в то, что весь этот кошмар непременно закончится. В конце концов, у каждого футболиста случается спад, многие просто не могут найти себе места в команде, а кто-то — понять самого себя. Место у Фернандо было, вот только по ощущениям — где-то далеко в уголке, бесполезное и покрывшееся густым слоем пыли. С осознанностью проблем тоже, кажется, не находилось: тебе нечего в себе осознавать, когда ты от пустоты звенишь, словно елочная игрушка. Торресу нравилось это сравнение, потому что игрушка могла упасть и разбиться в тысячу мелких осколков — так, как хотел бы разбиться он сам. И не столь уже важно, сможет его потом кто-нибудь склеить или нет. Задумавшись над этим, он даже не заметил, как кто-то к нему подошел и нагло забрал бутылку. Опомниться его заставил негромкий всплеск в опустевшем уже стакане и блеск янтарной жидкости, медленно поднимающейся за стеклянными стенками вверх. — Угостишь? — бутылка с легким звоном опустилась обратно на стол. Подняв взгляд, Торрес различил в густой полутьме бара тонкий женский силуэт и очертания пышной копны волос. Перед глазами пробежало мимолетное воспоминание о том, как прекрасно Олалья выглядела с утра в его растянутой старой рубашке. Сделав крупный глоток, Фернандо лениво отозвался: — Садись. Девица присела напротив — кажется, ей даже необязательно было его приглашение. Закинув ногу на ногу, она откинулась на спинку стула и, глотнув прямо из горла, высоко задрала край юбки. — Не думай, что это я так пытаюсь тебя соблазнить, — послышался тихий треск, и в руках у незнакомки появилась зажигалка. Кажется, она прятала ее, засунув под борт чулка. Изобретательно. — Не думаю. Девушка усмехнулась и достала из сумочки почти пустую пачку. Когда Торрес захотел возразить, она уже скользнула пламенем по кончику зажатой между ярко накрашенных губ сигареты и, прикрыв глаза, с показным наслаждением затянулась. Шоу. Это было просто бездарное шоу: отточенный порядок действий, призванный впечатлить клиента, вкупе с посредственной актерской игрой. Многие, наверное, на это велись. Многие, но не Фернандо, чем незнакомка, судя по поменявшемуся выражению ее лица, была не слишком довольна. — Значит, ты не такой, как все, — заключила она, сбив пепел прямо на пол. — Интересно. Ты гей? Могу позвать Мартина, он тебе точно понравится. — Я женат. — Всего-то, — девушка засмеялась и, сделав еще одну короткую затяжку, потушила сигарету. — У жены постоянно болит голова? Или на нее после родов уже не встает?.. — Разве я пришел в бордель? — Фернандо поморщился и отпил из своего стакана еще немного. — На вывеске было написано, что это бар. — Мы сотрудничаем. — Ясно. Это должно было быть намеком на то, что дальнейшее общение ни одной из сторон не будет ни выгодно, ни интересно. Девица напротив, кажется, была немного иного мнения. — Если хочешь, можешь рассказать, что у тебя случилось, — она на мгновение повернулась, взяла с соседнего столика чистый стакан и наполнила его до половины. — Люблю послушать, что с жизнью нормальных людей происходит. — Шлюха и психолог в одном лице, надо же, — они выпили одновременно. Фернандо к резкому вкусу уже привык, а девушка пила словно воду. — Не бойся, за разговоры я денег с тебя не возьму. — С чего ты решила, что я буду с тобой разговаривать? — Просто ты выглядишь, как человек, которому нужно высказаться. И не оправдывайся, читать людей — мое первое профессиональное качество. Он рассказал. Без подробностей, разумеется: проститутке вовсе не обязательно знать, что он зарабатывает за день больше, чем стоит для сутенеров ее жизнь. Девушка слушала внимательно, не перебивала и не задавала лишних вопросов, точнее, не задавала их вообще. Просто ловила каждое слово и играла со стаканом, беспечно, буквально по-детски ворочая его в руках. — Как тебя зовут? — вдруг спросила она, когда Фернандо закончил. — Не имеет значения. — Ты мудак, не-имеет-значения, — и одним глотком осушила едва не выскользнувший из ее ладоней стакан. — Полный, законченный, эгоистичный мудак. — Разве не все твои клиенты такие? — ее слова окатили как из ушата, но не потому, что это было остро или обидно, а потому, что это была правда. Правда, которую Торрес последние восемь месяцев с поистинне завидным постоянством повторял самому себе. — Все, — девушка, ненадолго задумавшись, кивнула и прикусила губу, содрав с нее тем самым первый слой помады. — Но таких, как ты, я до этого еще не встречала. — Объяснишь? — Фернандо не было интересно, ему просто хотелось услышать собственные же мысли от кого-то другого. Возможно, его бы это добило. Разбило наконец, как эту несчастную елочную игрушку. — Что тут объяснять? Ты наслаждаешься, упиваешься своей проблемой, затягиваешь себя в нее с головой и не пытаешься ничего сделать, зная, что от этого страдаешь не только ты, но и все, кто тебя окружает. Ты как больной чумой, радостно кашляющий во все стороны, чтоб поделиться своей заразой, и не видящий в этом абсолютно ничего плохого. А это отвратительно, не-имеет-значения, и бесчеловечно, и… — Фернандо. Девушка, разгоряченная мыслями и алкоголем, замолчала на полуслове. — Прости?.. — Мое имя. Фернандо. Она еще секунд пять помолчала, неверяще глядя Торресу прямо в лицо, а затем вдруг повеселела и с тихим смешком представилась в ответ: — Маргарита. Это был их первый в шаг в бездну, хотя у Маргариты, как оказалось, была с собой канатная лестница. В ту ночь они поехали в какой-то отель, никогда не страдавший от избыточного количества посетителей; номер оформили на Маргариту — Фернандо чертовски понравилось это имя — и зачем-то предложили поздним гостям шампанское. Выпили они его только утром, закусывая виноградом и поцелуями, и Торрес впервые в жизни опоздал на тренировку. Олалья была в бешенстве, когда он вернулся домой, но бешенстве холодном и сдержанном: в гостиной спала дочь, а потом эмоции сами собой поутихли и улеглись. «Я просто остался у друга», — оправдался Фернандо, и Оли ему, наверное, даже поверила. Странно, потому что у ее мужа в Лондоне не было никаких друзей. Только за пару часов это вдруг изменилось. Другом знаменитому футболисту, золотому мальчику сборной Испании и ночному кошмару любого голкипера английской Премьер-лиги стала обычная проститутка, чередующая его с другими мужчинами, но отдающаяся полностью только ему. Они останавливались в гостиницах за городом, которые становились для них домом. Для Фернандо — вторым, для Маргариты — единственным. Потом Торрес снял квартиру в одном из многочисленных спальных районов и едва ли не силой притащил туда девушку, заявив, что больше ей не придется продавать свое тело. За то, что она могла его выслушать, он был готов положить к ее ногам весь мир — как оказалось, этот мир для нее лежал лишь в одной возможности, к которой она подбиралась, как воровка, с каждым новым проведенным вдвоем днем. Фернандо был ослеплен, а она видела все так ясно, что сейчас, пытаясь забыть, он не мог не поражаться ее уму. Идея, травившая ее изнутри, сделала ее гением, но тогда он этого не мог знать и, честно говоря, не хотел. Ему просто хотелось ей верить — любить не получалось, потому что они оба прекрасно понимали, что для них это будет лишним. Возможно, со стороны это выглядело так, будто они пытались лечить друг друга. Маргарита латала в Фернандо дыру, выгрызенную одиночеством, а он старался подарить ей нормальную жизнь. Шаг за шагом: собственная крыша над головой, раз в три дня — почти семейные ужины, по ночам — непривычная для нее нежность вместо яростного желания утолить свою похоть. Кроме одного раза. Тогда он был зол: поругался с Олальей, провалил позорно игру и до слез испугал своей истерикой дочь. Его переполнял гнев, им блестели глаза и от него ныли мышцы рук, призывая что-то сломать, разбить, уничтожить, сжечь; на маленькой, хрупкой, тонкой, как призрак, Маргарите отыграться было проще всего. Он с порога, не сняв даже пальто, вцепился в нее, вжал всем телом в стену и готов был взять ее там, прямо в прихожей, не слыша ни сбивчивых возражений, ни того, как ломается от плача ее голос. Но не смог: содрав с нее футболку, увидел расползшийся по худому плечу синяк. Он даже не начинал желтеть, и от этого глубокого фиолетово-багрового цвета к горлу резко подступила тошнота. — Что это? — Фернандо, словно протрезвев, отступил назад. Маргарита, быстро утерев тыльной стороной ладони слезы, ушла в ванную. Двадцать минут в ней не стихала вода, и Торрес, кажется, слышал, как падает на пол каждая капля, потому что сидел на полу прямо под дверью и напряженно ловил каждый звук. Он даже представить себе боялся, что сейчас могла сделать с собой Маргарита. Она вернулась в комнату совершенно другим человеком. Если бы не покрасневшие белки глаз и опухшая кожа вокруг них, нельзя было бы даже сказать, что недавно девушка плакала и умоляла оставить ее в покое. Все так же не произнося ни слова, она, кутаясь в банное полотенце, прошла на кухню, достала из верхнего ящика коробку с медикаментами и, вытащив из нее какую-то банку и бутылку виски, села за стол. Сделав глоток, принялась аккуратно втирать в синяк мазь, периодически морщась от болезненных ощущений. — Я зашла в бордель забрать вещи. Фернандо поднялся с пола и несмело присел рядом с ней. Маргарита не возражала. — Пробралась в нашу комнату через окно, думала, что потом так же смогу уйти незамеченной. Там спала Нэн, я этого не знала и разбудила ее, впопыхах что-то разбив. Нэн и я… Мы были подругами, если так можно сказать. Она хорошая девушка, часто мне помогала. Однажды защитила меня от заказчика, правда, потом получила за это от хозяина, но мне не сказала, хотя я заметила и побои, и… Только, наверное, ее так запугали, что теперь она сдала меня при первой возможности. Я едва унесла ноги, а это… Я не помню. Может, ударили чем-то, когда я вырывалась от этих амбалов. Девушка закрыла банку с мазью, небрежно вытерла пальцы об полотенце и глотнула из бутылки еще раз. — Маргарита, — Фернандо неловко протянул к ней руку, пытаясь накрыть своей ладонью ее, но не получилось: она ее резко отдернула и забралась с ногами на стул. — Не сейчас. Мне нужно побыть одной. Когда Торрес уходил, она открывала форточку и доставала откуда-то сигареты. Он постоянно пытался заставить ее бросить, но Маргарита не слушалась. Покорной она была только в постели — в остальное время бушевала по каждому поводу и берегла свою свободу даже в мелочах. Сегодня Фернандо как никогда ясно понял, почему. На следующее утро, заехав к ней перед тренировкой, чтобы извиниться, он увидел ее на том же месте и в той же позе, разве что она сменила полотенце на его растянутую футболку. Маргарита курила, пила кофе со сливками и улыбалась. Его тихое «прости» было принято. После этого все было нормально. Слишком нормально для футболиста, которого поливают грязью газеты и собственные болельщики, и проститутки. Бывшей проститутки: в один из вечеров, когда Фернандо готовил на кухне ужин, она, обняв его со спины и приподнявшись на носочки, чтобы положить голову ему на плечо, шепнула ему на ухо: — Я буду работать. Торрес нахмурился и от неожиданности пролил вино мимо сковородки. — Ты же сказала, что больше туда не вернешься. — И не вернусь, — Маргарита отпустила его и нагло присела рядом, подвинув спиной тарелку креветок и масло. — Мой бывший клиент, с которым мы, вроде как, дружили — да, такое случается, не удивляйся, — предложил мне место в его кафе. За задницу, конечно, тоже лапают, но это все равно лучше, чем бордель, правда? — Ты не обязана работать, — осторожно возразил Фернандо, зная, чем может закончиться попытка хоть в чем-то лишить Маргариту самостоятельности. — А ты не обязан терпеть, пока я сижу у тебя на шее. Так, молчи! — когда он хотел ответить, она приложила ему к губам свою маленькую бледную ладошку и рассмеялась. — Если я так решила, значит, так будет. Кстати, что ты готовишь?.. Он готовил паэлью, а в духовке запекались пирожные. Маргарита любила сладкое, а еще больше — когда Фернандо готовил после секса, по старому доброму клише надев только джинсы и фартук. Это было так… по-домашнему. Она много раза повторяла об этом, наблюдая, как он аккуратно и ловко делает из самых простых продуктов что-то абсолютно невероятное. — Если бы я не узнала в тебе хваленого Фернандо Торреса, подумала бы, что ты шеф, — восхищалась она, в первый раз пробуя приготовленные им, кажется, вафли. Такие детали сейчас уже было сложно вспомнить. — Лучше бы был шефом, — Фернандо усмехнулся и покачал головой. — За промах ложкой пасты мимо кастрюли обо мне не судачили бы на каждом шагу. — Разве о тебе говорят только тогда, когда ты промахнешься? — от тяжести взгляда, поднятого на нее, Маргарита едва не выронила из рук вилку. — Прости. Иногда неосторожность ее слов и непосредственность, с которой она их произносила, просто выводили из себя. Торрес злился на нее, конечно, меньше, чем на Олалью, родителей и немногих друзей, которые еще решались заговорить с ним о жизни, но порой после таких слов хотелось просто развернуться и уйти. Он все чаще и чаще вел себя, как ребенок — другие сравнения не напрашивались. И чем больше он это понимал, тем сильнее становилось желание огрызаться и скалиться всем назло. И если раньше «Эль-Ниньо» было всего лишь милым прозвищем, то теперь даже оно давило на Фернандо, как приговор. — Слушай, проблемы так не решаются, — Маргарита сидела на постели, закутавшись в смятое одеяло, и впервые за долгое время смотрела на него так серьезно. — Ты раздуваешь вокруг себя такую драму, что когда-нибудь она тебя съест. Торрес нервно сглотнул и сжал зубы. — Тебе не понять. — Не понять? — Маргарита почти сорвалась на крик. Такого не случалось пока что ни разу, и говори они о чем-то другом, Фернандо бы даже этому удивился. — Я семь лет терпела такой кошмар, что с радостью согласилась оказаться бы на твоем месте! У меня не было свободы, а у тебя она есть, просто ты сам себя закрываешь в своей клетке и скоро выбросишь ключ, лишь бы себя добить. А почему, Нандо? Почему ты хочешь, чтобы тебе было больно? Чтобы кто-нибудь пожалел?.. В спальне повисла такая глубокая тишина, что зазвенело в ушах. Маргарита, нервно сминая пальцами простыню, наблюдала за тем, как медленно Торрес приподнимается на локтях, небрежно натягивает поднятую с пола одежду и выходит из комнаты, все так же не говоря ни единого слова и, возможно, даже не дыша. Человеку всегда сложно слушать правду. Всю следующую ночь Фернандо провел в комнате сына. Сидел у кроватки и заснул прямо там, спиной оперевшись на ее спинку. Тихое сопение Лео, его размеренное дыхание были единственным, что смогло его успокоить. Олалья, зайдя в детскую утром, будто простила ему все грехи. Она всегда все прощала, даже о то, о чем не могла подозревать. — Завтра у меня выходной, — за завтраком сказал Торрес. — Не хочешь поехать куда-нибудь за город? — Зачем? — Оли нахмурилась. Видеть мужа настолько расслабленным и спокойным она за последние полгода уже отвыкла. — Просто, — Фернандо пожал плечами. — Подышать свежим воздухом, погулять где-нибудь… Возьмем с собой детей, пусть развеются. Олалья неверяще улыбнулась, и от этой улыбки у Торреса что-то противно заныло внутри. Вечером после тренировки он, как и всегда, заехал к Маргарите, но только на пару минут. Их ему хватило, чтобы оставить на обувной полке в прихожей пару крупных купюр и сказать, что все между ними должно быть кончено. — Это из-за того, что я наговорила вчера, да? — Маргарита как-то странно, почти безумно ухмыльнулась и кокетливо заправила за ухо прядь волос, изящно выгибая при этом шею. Она знала, что сколько бы времени не прошло, Фернандо это просто сносило крышу. — Может, я попрошу прощения? — Нет, — Торрес ответил твердо и холодно, и девушка впервые на его памяти так растерялась. — Это не по твоей вине. — А по чьей же? Если до этого дня тебе здесь было так хорошо, а теперь ты не хочешь меня видеть, то кто виноват, кроме меня? — Я. Маргарита зажмурилась, прикусила губу и замотала головой, будто ничего не желая слышать. Еще секунд тридцать они молчали, и когда Фернандо уже собирался уйти, она вдруг бросила ему в спину: — Я не хочу, чтобы ты уходил вот так. — А как хочешь? — Торрес обернулся к ней через плечо. — Ты меня можешь послать, конечно, но… Я все еще шлюха, Нандо. Это привычка. Давай проведем последнюю ночь вместе. — Я должен вернуться домой, — это звучало, как отказ. — Не эту, — девушка скрылась ненадолго в спальне, а потом, придя обратно, положила в руку Фернандо старую визитную карточку. — Это очень хорошее место, и оно далеко от центра. Там тебя никто не узнает, я давно знакома с хозяином. Если тебе действительно важно то, что между нами было — просто приедь туда в воскресенье. Я буду ждать. Маргарита подняла на него боязливый взгляд, будто от этой воскресной ночи зависела вся ее жизнь. Посмотрев ей в глаза, тепло-серые, как тающий лед, Торрес кивнул и забрал карточку. Сейчас, возвращаясь по огням ночного Лондона домой, он понимал, что Маргарита сделала бы что угодно, чтобы в то чертово воскресенье он оказался рядом с ней.