Не покидай меня

Ты говоришь, а я стою, как послушный манекен. С продырявленным сердцем. Мгновение и целый город разрушен, Теперь и мне некуда деться. © Flёur

Джинни открыла окна, впуская в старый дом свежий мартовский ветер. Ей казалось, она задыхается, превращаясь в старуху. Особенно одиноко бывало в такие дни, как этот, когда Гарри в своей аврорской школе, а у неё небольшая передышка между тренировками. Джинни нравится бывать в магловском Лондоне. А еще есть попкорн, пить кофе из пластиковых стаканчиков и смотреть магловские фильмы в пустых кинотеатрах. Пустых оттого, что для школьников и студентов слишком рано, а у рабочего люда идет обычный будний день. Джинни выскользнула через дверь «Дырявого котла», принадлежащего старому Тому, и попала в свой волшебный мир. Она уже не пугалась рева машин, лишь только горло немного сдавливало от выхлопных газов, смога и пыли проспекта. Джинни шла знакомой тропой к торговому центру из стекла и бетона, одним своим видов заставляющего проникнуться пониманием к папиному увлечению. Ветер трепал ее длинную черную шифоновую юбку. Немного не по здешней моде, но мантия была трансфигурирована в кожаную куртку, и поэтому никто не обращал на нее внимания. С недавних пор она предпочитала только чёрные тона в гардеробе. Под тонкими каблуками блестел асфальт от влаги, стоящей в воздухе. Мелкие капли повисли между землей и небом, недостаточно тяжелые, чтобы пролиться полноценным дождем. Воздух заканчивается так резко, будто кто-то ударяет Джинни прямо в солнечное сплетение. Ноги забывают как делать шаги, а из горла вырывается лишь хрип: — Профессор… Мужчина, сидящий вполоборота на летней веранде, со звоном фаянса опрокидывает свой кофе и по белоснежной скатерти расплывается, тотчас впитываясь, бурое пятно. Она бы никогда не узнала его: густая чёрная борода, волосы, собранные в хвост, спускались до самых лопаток. Если бы не эти глаза. Глаза из самых жутких её снов, из самых заветных воспоминаний. И пальцы, сжимающие тонкую ручку чашки, которые могли принадлежать равно как пианисту, так и опытному зельевару. Прежде, чем удариться головой об асфальт от переизбытка чувств, что странно, ведь она не какая-то кисейная барышня, она практически ветеран, Джинни ощутила, как ее подхватили сильные руки. Магия снова приятно покалывает пальцы, странное, оставаясь обычно незамеченным, чувство. Полгода находясь между сном и явью, он пытался не сдохнуть от яда и ран. Даже несмотря на безоар, предусмотрительно положенный под язык, яд Нагайны практически парализовал его, лишив магической силы на долгие полтора года, заставляя терять сознание от простейшего «Люмоса». Лишь теперь мало-помалу магия начинала наполнять все его существо. Без магии он чувствовал себя совершенно беспомощным. Наличие вокруг привычных безликих стен его тайного убежища говорило о том, что его не нашли. Необходимость скрываться и отсутствие магии сделало невозможным его быстрое возвращение. Когда же его способности возвращаются, первое, что он узнает (кроме того, кто победил, разумеется) — что стало с его Джинни. И когда Северус узнал, что уже слишком поздно, то решил и вовсе не появляться в ее жизни снова. Когда она, наконец, открыла глаза, смогла разглядеть бледное изможденное лицо с посеревшей кожей, облепившей скулы, с впалыми глазами… Он весь как будто усох, плечи поникли, даже голос стал глухим, усталым, с прорывающимся то и дело хрипом. Задает всего один вопрос: — Как? А он рассказывает ей, как никогда не думал, что так хочет жить. Что до мелочей продумал каждый из возможного развития событий. Пару выпитых лечебных зелий, лишь за Поттером, который так и не обернулся, захлопнулась дверь. Надо было только продержаться эти секунды до. С этим и помогло ему справиться зелье Удачи. Ведь приговор обжалованию не подлежал. А потом аппарация в безопасное место. Не учел он только одного: сколько времени не сумеет подняться на ноги, а значит и она, единственное для чего он вернулся с того света, ускользнет от него. Ему не было больно. Он привык жить так. Без радости, без дружбы, без любви. Краткий миг счастья, и все снова стало как прежде. — Лучше бы ты умер, — произнесла она, и по щеке скатилась горькая слеза бессилия и обиды, а зубы застучали о принесенный безучастным официантом стакан воды. Он изо всех сил сжимал ее вмиг похолодевшие руки, а затем отпустил. Мгновенно и даже как-то грубо. Ощущение такое, будто она вставила в его сердце кинжал и провернула его. Затем, словно извиняясь, снова взял в руки ее ладони. Подносит к губам, улавливая запах крема. — Прости меня, я и сам знал, что уже слишком поздно. Прощай. Мужчина поднялся с плетеного стула. Кидая банкноты для оплаты счета прямо на скатерть, оставляет ее. Сгорбился, не в силах держать прямую осанку. Сделал самый тяжелый первый шаг, затем еще, и еще, и ушел, подняв воротник пальто. Вслед ему понеслось безутешное, не сдерживаемое рыдание. Она и не знала, что можно испытывать одновременно столько боли и радости от того, что он все еще жив, все еще дышит, а его сердце бьется. Джиневра аппарирует домой, так и не дойдя до кинотеатра. Завывая, девушка опустилась на пуфик, стоящий прямо под тёмными шторами портрета Вальпурги Блек. И та с упоением начинает визжать о мерзких полукровках, заполонивших дом и саму жизнь Джинни Уизли — девочки из чистокровной семьи. Опять эта истерика. — Когда это кончится? — спросил сам у себя Гарри, проходя мимо заплаканной жены в гостиную. Не выдержав, он присел на корточки, обхватывая руками ее острые колени. — Бесполезно спрашивать, что случилось? — вздохнул молодой мужчина. Джинни кивнула, уткнувшись в теплое плечо мужа. — Мне снились кошмары, — все-таки поясняет она. Гарри понимал это, как никто другой. Кошмары преследовали его уже два года, с самого окончания войны, и он бы многое отдал за возможность спокойного забытья. В одном из этих кошмаров человек со смутно знакомым, но словно затертым лицом, целует Джинни там, где ключицы совершают свой плавный изгиб. И ее похотливый голос просит не останавливаться.

***

Нет, Северус был просто не в состоянии оставить все так, как оно есть. Один раз он уже позволил своей гордости погубить все. Теперь же готов на жалкие подачки, на простое пожатие ее руки, на улыбку. На возможность написать и получить ответ. И пусть ему при этом будет невыносимо больно, пусть он будет умирать от ревности, но эта боль ничто в сравнении с тем, что он будет чувствовать, если дверь за ней в его жизни закроется навсегда. На полу его небольшой, аскетической спальни Лондонской квартиры, прикупленной и заколдованной, как убежище, вместо осточертевшего дома в Паучьем Тупике, стоит новенький саквояж небольшой вместительности. Вещи практически уложены, но он взял на себя смелость и достал из комода перо и чернила. Задумавшись, он допустил, чтобы с пера сорвалась и расплескалась капля. Уже на новом листе вывел аккуратно и трепетно: «Дорогая…» — задумавшись. Не слишком слащаво, почти по-деловому. Размышления прервал стук в окно. Он с удивлением обернулся, замечая сову, сидящую на подоконнике. Отвязывал послание мучительно долго, так как с трудом получалось унять предательскую дрожь длинных, но, кажется, утративших былую ловкость пальцев. Всего одно слово: «Поговорим?» Нехарактерным движением он взлохматил волосы, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Заколдовал маленькую монетку и отправил с совой. Было невозможно усидеть на месте, и он метался, как зверь. Из угла в угол, из угла в угол… Задвинул саквояж под кровать, чтобы она не подумала, что он трусливо сбегает. Хотя есть в этом своя правда. Северус посмотрел на себя в зеркало. Вид был все еще изможденный. Коротко остриженные волосы определенно молодили его, но зато нос выдавался еще более отчетливо в этом минимализме. Борода практически изменила его до неузнаваемости. Снейп ненавидит свою внешность: по его мнению, он был всегда просто отвратительно уродлив. Продуктов мало, ведь он почти ничего не ел. Но пакет чая все же нашелся среди старых запасов. Северус заварил его, меланхолично наблюдая за клубящимся паром. Когда из гостиной наконец донеслось копошение, и от волнения он уронил и разбил чашку, мужчина заставил себя закрыть глаза, считая до пяти, чтобы успокоиться. — Северус? Девушка находит его на кухне по звукам бьющейся посуды, и все вокруг затапливает невозможный запах цветущей вишни. Этот запах повсюду. Проникает в каждую клеточку его тела, в его мысли, в его желания. Он открыл глаза и увидел ее: она была все так же прекрасна, как он и помнил. Пряди червонного золота лежали волнами на строгом черном платье с высоким воротником-стойкой, облачающем стройную, гибкую фигуру. Ему хотелось сказать, что ей не идут такие платья, что ей должно бы одеваться, как положено 19-летней девушке, а не вдовствующей женщине, но он не может произнести и слова критики в ее адрес. — Чаю? — прохрипел он, чтобы не поддаться искушению и не броситься заключать ее в объятия. Она все еще была не в силах поверить, что можно вот так снова, после такого количества бессонных ночей и безрадостных дней, запросто стоять с ним рядом, практически чувствовать его тепло и просто пить чай. — Да, если не сложно. Когда тишина затянулась, а сидеть в ней донельзя неловко, он произнес: — Ммм, надеюсь, ты не станешь упрекать меня. Я не хочу в Азкабан, — она боялась смотреть на него, но слышала, как заскрипела табуретка под весом его тела. — Гарри практически добился помилования для тебя, — она неловко преодолела заминку после имени ее мужа. — На него работает целая бригада адвокатов. — Читал, как же. Спасибо ему, теперь о моей жизни знает вся магическая Британия, — Джинни, наконец подняв голову, во все глаза смотрела на него. Но тон его был совершенно безразличен. — Но ты не можешь не понимать, что это все пока я был «мертв». А если я вдруг объявлюсь, то они из меня отбивную сделают. Чашка уютно звякнула о блюдце, и неловкость почти прошла. — А статью Скитер ты видела? — смешок. Она зло стиснула свою чашку. — Да. Она просто отвратительна. Рита. — Так думает не одна она. Пару таких статей, и уже будет неважно, что там говорит Поттер, будь он хоть трижды герой. Джинни хотела возразить, но была не до конца уверена, что он не прав. Снейп умел убеждать. — Но ты ведь не будешь прятаться всю жизнь? Вот, я тут тебе принесла, — она подяла с пола сумку и, порывшись, достала мешочек с позвякивающими галлеонами. Он недоуменно посмотрел на нее. Жестом отказался от денег. — Не нужно, у меня есть деньги. И документы я тоже скоро выправлю. Знаешь, некоторые знакомства бывают чертовски полезны. Джинни недоуменно приподняла брови. И как у него только получалось все держать под контролем? — Ну что, мир? — неожиданно произнес он, не в силах выносить повисшую в воздухе тишину. Протянул свою ладонь, с проступившими узлами суставов. Джинни робко протянула свою в ответ, боясь спугнуть минуту нахлынувшей нежности. Он перевернул руку ладонью вверх и невесомо поцеловал ее запястье. Борода непривычно покалывала кожу. Это способно распалить лучше любых ласк. Она не понимала, почему в мгновение ока оказалась рядом, готовая сорвать такой сладостный, трепетный поцелуй родных губ. Мужчина заключил ее в крепкие объятия и замер, теряя голову от ее аромата. Он не посмеет, он не должен. Ему можно приписать кучу преступлений. Ни для кого ни секрет, что он убивал, не имея роскоши раскаяния. Но он не может, не должен так поступать с мальчишкой — сыном женщины, которую он когда-то любил, и к которому сам привязался. Конечно тот был еще молод и сможет найти другую, но Северус слишком хорошо представлял, какие неизлечимые раны можно причинить любящему сердцу. А, будь, что будет. Он отстраняет Джиневру от себя. — Джин, — он тонет в ее глазах, потемневших от желания, — я должен уехать. Девушка почувствовала подступающие слезы. — Навсегда? — Я бы не смог уехать от тебя, при всем своем желании, — он слегка улыбнулся ей. Северус снимает с её руки кольцо с розовым рубином и зачаровывает его как портал. То, что она до сих пор носила его кольцо, говорило лучше слов. — Вот, это портал сюда. Просто дотронься до него и назови меня по имени. Он все никак не мог убрать горячие руки с ее талии. Изгибы под чувствительными пальцами невероятно волнуют его. — У меня есть дела на континенте. Я пока тебе не хочу говорить, нет определенных договоренностей. И я не знаю, когда вернусь. Она положила голову ему на плечо, и на его темную рубашку все-таки упала одна единственная крошечная слезинка. Она прошептала: — Прости меня, прости. Северус, любимый. Он замирает от этого слова, сердце разрывается от боли. Ему бы не отпускать ее никуда. Ей бы остаться в этой светлой уютной кухне. Но какая судьба будет ожидать совсем еще молодую девчонку, мечтающую о карьере спортивного игрока, мечтающую о большой семье и детях, и его, беглого Пожирателя, человека, умеющего притягивать на себя все несчастья разом. Как он раньше мог быть так жесток, когда хотел, чтобы она разделила с ним его изгнание? Оторвать ее от всего того, о чем она мечтала и кого любила. И дело было даже не в Поттере, но в родителях, братьях, друзьях, от которых ей непременно придется отказаться, если она будет скрываться вместе с ним. Тем более в Англии его пока ничего хорошего не ждало. А она знала только одно: жизнь ее воскресла, когда она увидела его снова. Живого. И не было ничего важнее этого чувства. — Прости меня за то, что я снова вторгся в твою жизнь. Она молчала и нервно била ложкой о стенки чашки, не в силах ни на что решиться. — Пойми, так будет лучше. — Лучше для кого? — Для нас обоих. Глаза начали заполняться непрошеной влагой в преддверии неминуемо истерики. — Джин, я убил Дамблдора. Это все видели. Они не дадут мне даже оправдаться. Да и кроме этого полно того, что меня утопит, а вместе со мной и тебя. — Но Гарри… — Как думаешь, что будет он делать, когда узнает о нас с тобой? Джин, со мной тебе никогда не узнать ни нормальной семьи, ни покоя. Вечные бега. — Но ты хотел, чтобы я стала твоей женой, и я бы согласилась, — злые слезы все-таки полились из глаза. — Но ты уже замужем, — безжалостно напомнил Снейп. — И так лучше, поверь. — Ты бессердечная сволочь, Снейп, — нос покраснел, а глаза припухли. — Гарри ничего не значит для меня теперь. Не покидай меня, — печально просит она. Протягивая руки через стол, он сжал её худые плечи руками. — Ты забудешь меня, — уверено прошептал он в дюймах от ее раскрасневшегося лица. — Но я не хочу забывать тебя, — в отчаяние вскрикнула она, подаваясь назад, и с силой разбив чашку о косяк двери, когда он больше не хотел слушать ее, а губы его вытянулись в упрямую линию.