Жертва обстоятельств

Ветер немного стих и теперь свинцовые тучи нависали над тёмной громадой Грей-Касл-Холла так, словно собирались рухнуть на него и придавить к земле. Замок, в отчаянной попытке удержать готовое упасть на него небо, устремлялся всеми башнями вверх. В этом, учитывая обстоятельства, была определенная ирония, не лишенная фатализма. На фоне тёмных туч неторопливо реяли острокрылые чайки, оглашая пустой, ничем не заполненный воздух, своими резкими криками. Они ждали шторма, который непременно выбросил бы на берег рыбу. В целом погода улучшилась, констебль Ричардс даже позабыл о своём утреннем решении обзавестись пальто, но любой житель Скарборо знал, что это затишье не надолго. Погода вблизи моря менялась быстро. Кармел был поражен. Конечно, он не рассчитывал на то, что Ралф Ливингстон сознается в совершенном преступлении едва только увидит инспектора Тейлора на пороге Грей-Касл-Холла, но то, что его начальник так спокойно, словно и не рассчитывал на признание, отступил, несколько огорчило его. Инспектор Тейлор отличался невероятной настойчивостью и, хоть Ричардс и не всегда понимал смысл его действий, добивался того, чего хотел. Поскольку собственного опыта Кармел не имел, он был вынужден просто следовать за инспектором Тейлором и наблюдать за ним. Разумеется, все это было бы куда проще, если бы Алан хотя бы немного посвящал его в свои рассуждения, но инспектор Тейлор, кажется, не бы намерен выдавать свои профессиональные секреты даже подчиненному. В этом плане консервативный инспектор О’Брайан, который считал всех вокруг настолько непроходимыми глупцами, что объяснял каждое свое, даже самое элементарное умозаключение, нравился Кармелу куда больше. — Почему вы не стали добиваться от него признания? — наконец решился спросить Кармел. — Потому что я его добился, — спокойно пожал плечами Алан Тейлор. — Мне было необходимо, чтобы он признался в связи с Джейн Уотсон и он признался. — Но как вы догадались, что их связывает что-то? — недоверчиво спросил Кармел. Инспектор Тейлор улыбнулся. — Вам бы, конечно же, хотелось бы, чтобы я сказал, что я много размышлял над словами столь понравившегося вам старика-еврея, и на меня снизошло внезапное озарение и я понял смысл его притчи, но, к несчастью, это не так. Да, его притча была как нельзя кстати, ровно, как и каждое его слово, но опирался я исключительно на свои собственные наблюдения. И в первую очередь на поведение мисс Уотсон и её отношение к мистеру Ливингстону, которое отличалось от отношения к нему всех остальных слуг. Старик-еврей и его притча лишь подтвердили мои догадки. Кстати о стариках-евреях, Кармел. Последние слова Алан Тейлор произнес, указывая на подъездную аллею. По ней, опираясь на свою палку, неторопливо шагал старик Шакуил. Теперь на нем было ещё и старомодное длиннополое пальто, изрядно потертое и явно бывшее не по размеру своему владельцу. Увидев Алана Тейлора и констебля Ричардса, он остановился, опираясь на свою палку, глядя прищуренным глазом на шедших ему навстречу полицейских. — Господин инспектор и господин констебль вновь почтили Грей-Касл-Холл своим присутствием, — полувопросительно-полуутвердительно сказал он, когда инспектор Тейлор и Кармел поравнялись с ним. — Как видите, — несколько холодно бросил инспектор Тейлор и Кармелу даже показалось, что он ускорил шаг. — Что же, больше ни о чем не желаете меня спросить? Кармел ожидал, что его начальник ответит на это очередной резкостью, но инспектор Тейлор внезапно остановился и развернулся, возвращаясь к старику Шакуилу тем же стремительным шагом, каким прошёл мимо него мгновение назад. — Здесь есть кто-то ещё. Я прав? — В Грей-Касл-Холле много людей, — взгляд старика Шакуила повеселел. — Вы поняли, о чем я. Прошлый раз я спрашивал вас о том, кого любил Джон Уилсон, но сейчас я спрашиваю: кто любил его настолько, что мог бы пойти на преступление. Любовь творит не меньше зла, чем ненависть, так, кажется, вы сказали. Между ним и Джейн Уотсон был кто-то ещё и это не мистер Ливингстон. — Я расскажу вам притчу, — прищурился старик Шакуил, внимательно оглядывая Алана. — Нельзя ли обойтись в этот раз без притч? — инспектор Тейлор едва удержался от того, чтобы не закатить глаза. — Прелесть загадки в том, что её нужно разгадать, разве нет? Если я дам ответ на тот вопрос на который вы хотите, вы не узнаете ответа на тот, который мог никогда бы у вас не возникнуть. — Конечно, говорите, — рискнул взять на себя инициативу Кармел. Старик Шакуил откашлялся и, неторопливым шагом направились обратно, в сторону ворот Грей-Касл-Холла, начал: — Однажды Ева прогуливалась по Эдемскому саду и с ней заговорил змей. Алан Тейлор нервно дернулся и Кармел подумал о том, что у его начальника, видимо, отношения с религией столь же сложные, как и со всеми остальными вещами в мире. — Он предложил ей съесть яблоко, но Ева, наученная Богом, отказалась. Но змей продолжал настаивать, говоря, что если Ева съест плод, то станет более красивой для своего мужа. Разумеется, Ева рассмеялась и ответила, что ей это не нужно, так как у её мужа нет никого, кроме неё, но змей возразил, что это не так. Ева, конечно же, не поверила ему и тогда змей отвел её на холм, где был колодец и сказал заглянуть в него, ведь именно там, на дне колодца Адам спрятал другую женщину. Ева послушалась змея и, взглянув в колодец, увидела красивую женщину, отраженную в воде. А затем она съела яблоко, предложенное змеем. — Поучительно, — нетерпеливо кивнул инспектор Тейлор. — Давайте вы сразу объясните нам смысл вашего рассказа и заодно ответите на мой вопрос. — Смысл только что рассказанной мною притчи или же вы хотите, чтобы я пояснил вам, что хотел ею сказать? — Объясните уже хоть что-нибудь, — нетерпеливо дернулся инспектор Тейлор. — Многие считают ревность проявлением любви, но на самом деле ревность есть проявление чистейшего эгоизма и желания обладать, — спокойно пояснил старик-еврей. — А эгоизм есть ни что иное, как любовь к себе, — философски заметил Кармел, вызывая усмешку у инспектора Тейлора. Старик Шакуил отрицательно покачал головой. — Когда вы любите себя, вам нет дела до других людей, а когда вы эгоистичны, вы считаете, что другие должны любить вас. — И чем меньше человек достоин любви, тем более он эгоистичен, — негромко добавил Кармел, завороженно ловя каждое слово старика-еврея. — Эгоизм и делает человека не достойным любви, — старик Шакуил назидательно поднял вверх палец. — Довольно пространной философии, — резко оборвал его инспектор Тейлор. — У меня нет ни малейшего желания разгадывать ваши намеки, мне нужно разгадывать преступление. Старик Шакуил тяжело вздохнул. — Ева съела яблоко потому что боялась, что возлюбленный покинет её ради другой женщины. Человек, мучимый ревностью, способен на многое. Как вы думаете, есть ли в Грей-Касл-Холле такой человек? — Но вы сами сказали, что в Грей-Касл-Холле много людей… — начал, было, Кармел, но Алан Тейлор внезапно перебил его и, обращаясь к старику, спросил: — Джон Уилсон работал только в розарии леди Эшер? — Проводил там целые дни. Никто кроме него не умел заботиться о розах, которые растут там. А может быть, с этим мог бы справиться кто угодно. — Что вы хотите этим сказать? — нахмурился Кармел. — Леди Эшер не позволяла никому, кроме Джона Уилсона прикасаться к этим цветам, — вздохнул старик Шакуил. — Она называет их своими, считая их красоту исключительно своей заслугой. Она и Джона Уилсона считала своей собственностью. Он был для неё неотделим от роз, за которыми ухаживал. А эти розы она любит. Лицо инспектора Тейлора внезапно приобрело выражение такое, словно на него снизошло божественное озарение. — Вы нам очень помогли, благодарю вас, — быстро проговорил он, и схватив Кармела, который едва успел кивнуть на прощание усмехнувшемуся старику-еврею, почти бегом кинулся к ожидавшему их экипажу. — Быстрее, в участок! Мне срочно нужны все мои записи по этому делу! — крикнул он, запрыгивая в экипаж и обращаясь толи к вознице, толи к Кармелу, который замешкался, споткнувшись о подножку. — Если все так, как я думаю, то мы, Ричардс, прославимся на весь Йоркшир! Славой я с вами, так и быть, любезно поделюсь. — Я бы предпочёл заработать её самостоятельно, — пробормотал Кармел. — Это легко устроить. Какой, самый очевидный, вывод напрашивается после всего услышанного нами? — Вы полагаете, что леди Эшер, — констебль Ричардс понизил голос, чтобы кучер не услышал его слов, — была влюблена в мистера Уилсона? Разве это возможно? Чтобы леди любила садовника? — В этом развращенном мире возможно все, Кармел, — авторитетно заявил Алан Тейлор. — Рано или поздно наша работа заставит вас примириться с этой мыслью, а пока подумайте не о том, положено ли леди любить садовника, а о том, что об этом всем мог думать лорд Эшер. — Лорд Эшер не похож на самовлюбленного эгоиста. И, как мне показалось, был весьма расстроен смертью Джона Уилсона. — Ни один эгоист в действительности не любит себя, Кармел. Оттого они и желают, чтобы остальные любили их, — покачал головой инспектор Тейлор. — А за расстройство одинаково могут сойти и раскаяние, и страх быть раскрытым. — Но если у вас уже есть обвинение, то почему бы просто не предъявить его? — не сдавался констебль Ричардс. Инспектор Тейлор усмехнулся. — Не могу же я предъявить его, основываясь на показаниях старика-еврея. А в моих записях наверняка найдётся что-то подтверждающее мои догадки. Люди часто говорят больше, чем желают сказать, Кармел. Нужно лишь уметь слушать и видеть, потому что подчас они говорят не языком. Кармел предпочёл промолчать и мысленно пообещал себе всегда внимательно смотреть и не менее внимательно слушать. Небо тем временем совсем потемнело и редкие чайки теперь казались на его фоне белоснежными. Их крики теперь раздавались совсем редко: в предчувствии шторма они спрятались в своих гнездах на скалах, чтобы вновь вылезти уже тогда, когда буря отгремит, а берег будет усеян мёртвой рыбой. Констебль Ричардс отчётливо представил, как в порту рыбаки вытаскивают на берег свои лодки и собирают снасти, главное свое сокровище. В этих людях никогда не было ничего кроме безмерной усталости. Рыбаки всегда напоминали ему чаек, которые всегда окружали их в надежде поживиться.