Жертва обстоятельств

Следующим утром, зайдя в кабинет инспектора Тейлора, констебль Ричардс не смог сделать даже шага: все горизонтальные поверхности, и пол в том числе, были заняты листами бумаги, разложенными в только одному инспектору известном порядке. Посреди всего этого, засунув руки в карманы, без сюртука, в одном жилете и сбившемся галстуке, как король, обозревающий свои владения, возвышался сам Алан Тейлор. Судя по всему, в созерцании разложенных бумаг он провел почти всю ночь, так как выглядел совершенно не выспавшимся, помятым и крайне задумчивым. — А, Ричардс, доброе утро, — проговорил он и уже по тому, что инспектор обратился к нему по фамилии, Кармел понял, что это утро, так же, как и прошлое, добрым не будет. — Для вас оно, кажется, добрым не выглядит, — осторожно ответил констебль, и инспектор Тейлор неожиданно расплылся в улыбке. — Я кое-что понял, Кармел, — внезапно произнес он, не отрываясь от разглядывания собственноручно созданного хаоса. — Знаете, почему не было записки? Встречу назначал не убийца. Встречу назначил Джон Уилсон. — Значит, вы уже окончательно уверены в том, что это убийство? Инспектор Тейлор театрально закатил глаза и, тяжело вздохнув, сказал: — Кармел, вы хоть раз видели самоубийцу, который, желая броситься откуда-нибудь, делал бы это спиной вперед? Констебль Ричардс предпочел сохранить молчание, так как за двадцать с небольшим лет своей жизни в принципе встречал мало самоубийц, и доверился в этом вопросе, несомненно, куда более опытному Алану Тейлору. Хотя у него, вполне справедливо, возникал вопрос, почему многоопытный инспектор не подумал об этом до того, как начал одну за другой порождать версии произошедшего. От вопроса Кармел, естественно, удержался. Но инспектор Тейлор, словно прочитав его мысли, продолжил: — Я ждал, когда вы сами до этого додумаетесь, но вы отчего-то предпочитали не замечать очевидного, даже когда я намекнул вам на это. Хотя поначалу сами обратили внимание на то, что Джон Уилсон упал спиной вперед. Констебль Ричардс вновь предпочел промолчать и не задумываться о своей невнимательности и непоследовательности. — Итак, — объявил тем временем инспектор Тейлор, поправляя галстук, надевая сюртук и пальто, совершенно не задумываясь прохаживаясь по разложенным на полу бумагам, — надеюсь, сегодня вы оделись теплее, потому что в свете обнаруженных мною обстоятельств нам предстоит ещё одна прогулка в Грей-Касл-Холл. Инспектор Тейлор говорил много. Кармел в полной мере осознал это только по дороге в Грей-Касл-Холл. Нельзя было сказать, что говорил он без дела, потому как без дела инспектор Тейлор не говорил никогда. Казалось даже, что он не способен обсуждать ничего кроме своей работы и смежных с ней областей, так как Ричардс никогда не слышал, что бы его начальник говорил что-либо о театре, музыке или литературе. Даже природой или женщинами он никогда не восхищался вслух. Иногда констеблю казалось, что инспектор бесконечно одинок, так как у него не было ни семьи, ни друзей и ему так долго было не с кем поговорить обо всем этом, что он просто на просто перестал обращать внимание на подобные вещи. — Что вы надеетесь найти в Грей-Касл-Холле? — поинтересовался Кармел, воспользовавшись одной из пауз в речи инспектора. Они уже подъехали к воротам замка и теперь покидали экипаж. Алан Тейлор широко и загадочно улыбнулся и ответил, не оборачиваясь: — О, нам предстоит встретиться с весьма интересным обитателем замка, с которым мы не побеседовали накануне и который, как я надеюсь, приоткроет завесу тайны над тем, что происходит в этом месте. Я даже полагаю, он осведомлен едва ли не больше Ливингстона. — И кто же этот исключительный человек? — приподнял брови Кармел, снова безуспешно пытаясь закутаться в плащ, который вновь неистово продувал подъездную аллею. — Вы не поверите, Кармел: старик-еврей, который уже много лет живет в замке и не делает ничего, кроме как наблюдает за всеми его обитателями. — И в самом деле ценный свидетель, — хмыкнул констебль Ричардс, которого холодный морской ветер вновь пробрал до костей. От шутки по поводу того, что они вряд ли получат какую бы то ни было информацию бесплатно, он решил все же удержаться. Констебль Ричардс не любил евреев, хотя и не мог сказать почему, так как ему лично они ничего не сделали. Кармел даже не мог с уверенностью сказать, что хоть раз имел какое-либо дело с одним из них, но в силу врожденного убеждения и воспитания проникся к этим людям немного романической наследственной ненавистью. — Не иронизируйте, Кармел, — тоном наставника произнес инспектор Тейлор, — это действительно так. Меня беспокоит Джейн Уотсон. Я уверен, что она не договаривает и не договаваривает потому, что кто-то приказал ей молчать, а остальные не могу сказать мне того, что я хочу знать, потому как сами не знают этого. Последние слова инспектор Тейлор произнес уже еле слышно, внимательно глядя на спустившегося по ступеням парадного крыльца и приближавшегося к ним Ралфа Ливингстона. Кармел догадывался о том, что дворецкий и был тем самым человеком, которого его начальник имел ввиду, говоря о том, что Джейн Уотсон кто-то запретил говорить о происходящем в замке. Как совершенно точно сказал инспектор Тейлор днем ранее: дом для англичанина – его крепость и доспех, и никто никогда не захочет обнажать перед незнакомцем, пусть даже и служителем закона, слабые места своего панциря. Даже если речь идет о раскрытии преступления. — Доброе утро, инспектор, — тон Ливингстона был ровным и спокойным, а лицо его было непроницаемым. — Не думал, что вы вернетесь в Грей-Касл-Холл так скоро. Неужели у вас уже есть соображения по поводу того, что случилось с Джоном Уилсоном? — И да, и нет, мистер Ливингстон, — по лицу инспектора Тейлора так же было невозможно прочитать его мысли. — Мои догадки нуждаются в подтверждении и потому я хотел бы побеседовать с неким евреем, проживающим в замке. Ливингстон изогнул бровь, но лицо его осталось таким же отстраненно-спокойным. — Старик Шакуил? Да, я догадывался, что он вас заинтересует. — Почему же не упомянули о нем, когда я спрашивал вас об обитателях замка? Ралф Ливингстон досадливо поморщился, как от головной боли, что не укрылось от внимания обоих его собеседников. — Потому что единственное, что он может рассказать — это местные сплетни. С тем же успехом вы могли бы еще раз поговорить с горничными, — но, видя, что Алан собирается возразить, поспешно добавил: — Но я, конечно же, не вправе запретить блюстителю закона говорить с тем, с кем он считает нужным говорить в интересах дела. Интересующий вас человек обыкновенно обитает в розарии леди Эшер. — Леди позволяет ему находиться там? — удивился инспектор Тейлор, памятуя о презрительном отношении леди Эрнестины к слугам. Казалось почти невероятным, что она, столь высокомерная и следящая за чистотой своего окружения, позволяла находиться в своем розарии, рядом со своими обожаемыми розами, не просто слуге, а какому-то еврею. — Нужно отдать должное — этот старик прекрасный собеседник, у которого в запасе множество интереснейших историй, но не надейтесь, что он расскажет вам что-то просто потому что вы инспектор полиции, — усмехнулся Ралф, медленно направляясь в обход главного здания замка, ведя посетитель в святая святых Грей-Касл-Холла, во внутренний двор, где находился уже порядком надоевший инспектору Тейлору розарий леди Эшер. У изящных кованых ворот, которые служили более для удовлетворения потребности в красоте, дворецкий остановился и, толкая одну створку, сделал приглашающий жест: — Меня ждут мои обязанности, к исполнению которых я должен вернуться, поэтому я, к сожалению, должен вас покинуть. Надеюсь, вы узнаете, то, что желаете. — Я тоже на это надеюсь, — негромко проговорил инспектор Тейлор, проходя в приоткрытые ворота. В колодце внутреннего двора, в аккуратных квадратных клумбах, между которыми проходили узкие, посыпанные гравием дорожки, росли розы всевозможных оттенков розового и красного, защищенные от холодного морского ветра стенами внутреннего двора. Не смотря на то, что был ещё только апрель, розы уже пышно цвели — видимо, это были какие-то особенные сорта. Ни одного звука, ни из вне, ни из замка во дворик не проникало и это создавало иллюзию умиротворения и отрешенности, которые должны были бы навевать размышления, но лишь вгоняли в сонную апатию, точно так же, как леди Эшер желая вызывать восхищение своей очаровательной непоследовательностью, вызывала некоторое раздражение своей инфантильностью. Вдоль стен стояло несколько внушительных скамей из светло-серого камня. На одной из них, прикрыв глаза и опершись руками на массивную палку, заменявшую ему трость, сидел седой старик. Его изрезанное глубокими морщинами лицо с большим крючковатым носом и обрамленное белой бородой, было обращено к небу и имело выражение навсегда приставшей к нему смеси спокойствия и хитрости. Одет старик был в просторную светлую рубаху, аккуратно заштопанную на локтях, поверх которой красовался черный жилет на дешевом меху, подпоясанный узким, так же черным, поясом. На голове у старика была старая, порядком потрепанная черная шляпа с высокой тульей. На появление посторонних в розарии старый еврей не обратил ни малейшего внимания, хотя не услышать шаги шедших по шуршавшему гравию человек, было сложно. — Интересно, почему он живет в замке, а не в общине? — шепотом произнес Кармел, искоса глядя на инспектора Тейлора, который был мрачен и, к удивлению констебля Ричардса, странно напряжен. — Они ведь предпочитают держаться вместе. — Спросите у него сами, Кармел, если будет возможность, но, готов поспорить на что угодно, он скажет вам, что так стар, что уже и не помнит, как оказался здесь. Но заметили ли вы, как скривился Ливингстон, когда я спросил его об этом старике? — так же шепотом ответил Алан, и кашлянул, обозначая свое присутствие. Но старик по-прежнему не обращал на инспектора и его помощника, которые теперь стояли над ним, внимания, продолжая неподвижно сидеть с опущенными веками и лицом, обращенным к небу. Кармел подумал, что для завершения образа ему не хватало лишь блаженной улыбки на губах. Инспектор Тейлор не отличался терпением, поэтому, нервно дернувшись, хотел уже, было, потребовать внимания к себе на законных основаниях, как старик шевельнулся и, не открывая глаз, произнес: — Вы загораживаете мне свет.