Всё приходит вовремя...

Волны несли Мани вдоль берега. Вода была мутной. На берегу реки и в воде паслись аисты, огромные зеленые черепахи, антилопы с причудливыми спиралевидными рогами, в кустах широко зевал бегемот. Вокруг на разные голоса орали и свистели птицы, голосили лягушки, где-то совсем рядом оглушительно выл волк. Душа сотрясалась от напора первозданной красоты, рождая обжигающее неведомое чувство. Улыбка не сходила с его лица, глаза были распахнуты, как у младенца, потрясенного яркой игрушкой. Иногда, сквозь толщину воды, слышался голос. «Повернись, — говорил он, — согни ноги… еще… еще, Мани… раскройся для меня…». И Мани подчинялся. А потом вместе с голосом ворвался свет. Невыносимо яркий. Мани зажмурился, закрыл лицо ладонями. — Просыпайся, на, выпей. Омега приоткрыл глаза. Странное ощущение, будто веки придавили пудовые камни, а тело невесомо продолжало качаться на волнах. Но это длилось недолго и накатила боль. Ныло всё тело. Неприятно пульсировал низ живота. Во рту стоял мерзкий привкус тухлятины. Ему под нос всунули стакан. Мани испуганно отшатнулся. — Тши… там вода, простая вода с лимоном. Пей. Станет легче. Он выпил его мгновенно и прохрипел: — Еще… Силуэт отошел и уже через минуту Мани жадно глотал прохладную воду и смотрел на грубые загорелые руки, поддерживающие стакан. Омега скользнул по ним взглядом вверх и наткнулся на белый клык, болтающийся на короткой золотой цепи. И он вспомнил всё, хотя тут же очень захотелось забыть. «Расслабься, сладкий… открой рот, покажи язычок… что может быть красивее моей спермы на твоей мордашке…» Мани застонал и замотал головой. «У тебя есть выбор… подумай хорошо. Тебе ведь не нравится насилие? Думаешь, я хочу этого? Нет. Поэтому, скажи это сам, а лучше попроси. Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал, а, маленький человеческий шлюшонок? Молодец, правильный выбор. Скажи громче, прямо вот в этот микрофон…» — Ты опоил меня. Я всё помню! Я расскажу… Я… Приступ тошноты заставил Мани замолчать. Он глубоко и часто задышал под внимательным насмешливым взглядом Бэла. — И то, что я трахал тебя шакалом тоже? Кстати, от члена зверя ты стонал громче. Хотя, мы можем сравнить сейчас сами. — Альфа щелкнул пультом. — Ты прирожденная соска, мальчик. Не каждый будет лизать у зверя… Мани скрутило. Рвотные спазмы сотрясали тело. Тошнота не отпускала, его выворачивало желтой пеной. Бэл взял мальчишку на руки и понес в душевую. Омега пытался сопротивляться, что-то кричал, скулил протяжно и тонко. Альфа встал с ним под душ, включил холодную воду и прижал к себе, не давая упасть. И только когда мальчик обессилено повис на нем, замолчав, Бэл переключил винт. Он подождал пока тело омеги согрелось под напором теплой воды и, закутав Мани в огромное полотенце, отнес на кухню. Омега сидел на стуле в полуобморочном состоянии, вцепившись в лакированную столешницу побелевшими пальцами. Его снова начало трясти. Зубы отбивали дробь ужаса. — Это простое успокоительное, ты его сейчас запьешь водой. Потом я приготовлю тебе яичницу, извини, но другого ничего нет, и мы поговорим. Мани замотал головой и даже рот закрыл руками. Бэл придавил его руки к столу, с силой нажал на подбородок и затолкал таблетку. Всё это он проделал молча, сосредоточенно хмурясь. Мани взглянул в лицо мужчины и зажмурился от страха: выражение презрения, как к чему-то мерзкому, застыло на лице альфы невероятной, чудовищной маской. — Сколько дней я здесь? Мой Вилан убьёт тебя! Так и знай! — омега захлебнулся словами. — Дней? — рассмеялся мужчина и посмотрел в окно, — часов шесть кувыркались… не больше. А что касается господина Вилана… так он сам попросил меня присмотреть за тобой. — Я тебе не верю… врешь, ты все врешь! — Ты сейчас немного не в себе. Но сначала ужин, а потом разговоры. Мани, поесть надо обязательно, иначе желудок не простит, так скрутит, не рад будешь. Омега удивленно вскинул голову и расхохотался. — Поесть? Поесть? — истерично вскрикнул он и дернулся. Полотенце съехало вниз, обнажая бледные плечи, грудь, но Мани не замечал этого. — Как можно есть, когда тебя… тебя… — Он закрыл лицо руками и застонал, раскачиваясь на стуле. — Да, поесть, — суровым тоном сказал альфа, — а потом поговорить. Он неодобрительно смотрел на мальчишку и машинально взбивал яйцо с молоком. Ничего, скоро таблетка подействует и малец успокоится. Он не сдержался, да. Но три года без суки что-то да значило. Бэл вылил смесь. Сковородка зашипела, дыхнула паром. Омега всё еще сидел, обхватив голову руками. Полотенце полностью упало на пол. На белой нежной коже при малейшем нажатии вспыхивали синяки. Он старался быть аккуратным и вертел малышом осторожно, с лаской, но на бедрах и ребрах темнела местами кожа от его рук да от зубов шакала. Альфа тряхнул головой. Не время для сожалений. Да и не жалел он ни о чем. Было хорошо. Мальчик везде мягкий, гибкий, пах сладко, стонал громко, подставлялся радостно. Напиток айкады вызвал кратковременную течку и человек сбросил личину скромности. Страстный мальчик, послушный. Бэл понимал сына. Но это было до… Теперь его Вулфу предстояло доказать право на своего омегу. Сильного, уверенного в себе, настоящего вожака. Рядом с ним его сын начнет меняться, превратится в мощного, сильного и хитрого альфу, достойного истинной пары. Они создадут свой клан. И больше никогда шакал внутри не будет выть, горюя от одиночества. Как же давно он не был в стае. После смерти Ола всё потеряло смысл. Только Вулф заставлял жить, двигаться вперед и надеяться. И вот его мечты начали осуществляться. Этому человеческому омеге никогда не понять, что чувствует зверь вне клана, когда шакал по ночам воет так, что выворачиваются голосовые связки. Бэл выложил омлет на тарелку. На минуту закрыл глаза. При воспоминании о Оле сердце привычно отозвалось глухой тоской. Альфа вздохнул. Человек снова заскулил. Бэл досчитал до десяти, ослабляя внутреннее напряжение, и подошел к мальчишке. — Ешь. — М-м-м… — замотал головой омега, — м-мы-м… оставьте меня в покое! Все оставьте! Не хо-чу! Ничего не хочу! Не… Бэл ударил слабо. Щека лишь слегка покраснела, но мальчишка замолчал, вскинул голову и посмотрел на него совершенно безумными глазами. — Я убью себя! Утоплюсь! Или повешусь! Отравлю-у-усь… Мужчина щелкнув блистером, достал еще одну капсулу и молча затолкал ее в рот. Омега мычал, пытался вырваться, крутил головой, но Бэл держал цепко. Потом проверил, заглотил ли он таблетку и слегка надавил на затылок, наклоняя мальчишку к тарелке с омлетом. Омега тяжело, загнанно задышал. На подбородке повисла ниточка слюны. Мужчина присел на корточки перед ним. — Обязательно надо поесть, иначе, где-то через час, тебя скрутит судорога. Будет больно, будто твой живот проткнули когтем. — Ну и пусть… — прохрипел омега, — пусть больно… что значит физическая боль по сравнению с душевной. Ничто! Пусть мой живот проткнет коготь! Бэл невесело хмыкнул и неожиданно ласково потрепал белокурую макушку. — Совсем еще несмышленыш… Душа болит да… но нет ничего хуже физической боли, никакие моральные страдания не сравнятся с ней. Она меняет личность, пронзая тело насквозь. Сжимает в свои тиски, выбивая дух, глуша все эмоции. Ты чувствуешь только жгучую, рвущую тело боль. И готов продать душу дьяволу, лишь бы ослабить эту хватку. В этом правда жизни, малыш. Когда ты столкнешься с настоящей болью, то поймешь, что разбитое сердце ничто в сравнении с распоротым животом. А теперь, если ты не хочешь, чтобы я затолкал в твою глотку этот омлет, то сам примешься за еду. Мани всхлипнул, отвел взгляд, но ложку взял. Бэл терпеливо ждал, задумчиво крутил в руках чашку. Омега постепенно успокаивался, по крайней мере, жевал активно. Мужчина усмехнулся. Айкада вызывала не только течку, но и звериный аппетит. И если омега не удовлетворял похоть и голод, приходила боль. Недаром, в старину, айкадой опаивали провинившихся омег, подвергая изощренной пытке. С лица мальчика ушла бледность. Он отодвинул пустую тарелку, и вдруг испуганно ахнул, полыхнул алым и потянулся за полотенцем. Бэл поставил стул напротив и сел. — А теперь поговорим.