Всё приходит вовремя...

Мани сидел на корточках, прислонившись спиной к тонкой вербе. Перед ним текла узкая речушка. Вода отливала зеленой рябью и пахла лягушатиной. Их здесь было тьма-тьмущая. На него они не обращали никакого внимания. Пели себе да бултыхались в еще неостывшую воду. «Такие на материке не водятся… жирные… — думал Мани, — скоро заснут на целую зиму». Вот уже около месяца он жил в доме Брука. «Куда тебе за кручи, — сказал еще в поезде омега, — там нечисть все разворотила и дом ваш тоже. Я сам не видал, но Каси, муж мой, был в тех местах. Он и рассказал. Оставайся у нас. Поживи. Освойся после материка. Вдохни родного воздуха, а там дальше видно будет…». И Мани остался. Каси, огромный лохматый альфа, поначалу подозрительно щурился, принюхивался к чему-то. Мани жался к Бруку, пугался его настороженного колючего взгляда. Но Брук отвел мужа в сторону, пошушукался с ним, искоса поглядывая и ободряюще подмигивая парнишке. Наконец, альфа хмуро кивнул и вразвалочку потопал к телеге. Омеги еле поспевали за ним. Потом, уже в избе, за миской дымящейся похлебки, Каси признался, что его так насторожило в Мани. Запах. От него разило нелюдьми. И Мани рассказал. Про Бэла утаил. Даже вспоминать этого Урода не хотел. Почти все рассказал. И что учился в Академии, да жил в комнате с перевертышем, но не знал, и как все вышло с Вулфом и как понял, что не место ему в том мире и о стремительном решении вернуться домой, назад в резервацию. Слушали его внимательно и с пониманием. Каси решение вернуться домой одобрил и зло обронил: «Нелюдей всяких, как и нечисть, давить надо безжалостно…». И что если дать этому сброду волю, так людей со всей земли вытеснят. Юноша в прыжок вскочил на ноги и потянулся, отгоняя ненужную тоску. Красиво здесь, ни с одним материком не сравнится… и люди хорошие, не то что на материке… интересно, как там Вилан, лучше ли ему… Мани нахмурился, досадливо закусил губу и стукнул себя кулаком по лбу. Поправил штаны, завязал потуже поясок и припустился к броду. Здесь, в прошлом году, по рассказам жителей деревушки, нанесло в половодье песчаную косу. А между косой и подмытым противоположным берегом обнажились огромные скользкие валуны. Мани ловко перепрыгивал с камня на камень, размахивая руками и оставляя на выступающей из воды поверхности мокрые следы. — Э-эй, Мани! — поплыл над водой голос Брука. — Где ты, дитятко? Юноша со смехом спрыгнул с валуна на берег и резво побежал к бревенчатой избе. — Брук, миленький, ну чего ты так кричишь? Тут я, тут! — запыхавшись, произнес он. — Лягушек слушал… ох и поют! Мужчина нахмурил брови. — Студено уже. Не ходи больше за валуны, да еще босиком. Лихоманка поймает. Мани хмыкнул и сел на бревно занозу из пятки вынуть. — Я, Брук, — доверительно начал он, — насчет лихоманок всяких, как заговоренный. Хоть в прорубь меня окуни… хоть бы что… А то место такое красивое… Зимой не так будет. А тихо-то чего? Будто деревня вымерла… — Тю на тебя, неразумного… — Брук укоризненно покачал головой, — глядачие нашептали, что нечисть у ивняка на болоте видали. Вот альфы на охоту и подались. — А я почему ничего не знаю? — удивился Мани. — Ну так вчера за обедом и обсуждали… дак ты о чем-то своем все время мечтаешь, витаешь в облаках, аки птичка небесная… — Ничего я не мечтаю, — вздохнул парнишка. — А не мечтаешь, так значит дурь в голове. Выкинь ее. Сколько раз говорил: забудь то, что было. И материк с академией, и нелюдей этих. Оглянись. Сколько альф достойных на тебя засматриваются. Я вот знаю, Мирась собирается у Каси дозвол взять на ухаживания… — Брук! Какие еще ухаживания?! И при чем тут Каси? — А при том! Ты в его доме живешь, под его заботой. Он ответ перед духами святыми за тебя держит. Как старшего альфу ты его уважать должен и слушать. Да и пора уже заняться чем, ладным делом… — Но я уважаю и слушаю! Брук, я вам очень благодарен за заботу. И всё понимаю, что свалился как снег на голову и живу тут за… я что хочешь для деревни сделаю. А давай, на конюшню пойду работать или кушать готовить на всю общину? Я хорошо могу, вкусно… Брук, ты скажи что, и я самую что ни есть черную… — Тьфу, ты! — с досадой прервал его омега. — Вот чего заладил ерунду всякую? Живи себе спокойно. Не про то тебе толкую. Как родной ведь… Если бы не помер от лихоманки Сергунчик мой, сейчас таким бы, как ты, был. А может, уже и дитятку нянчил, а я бы ему… — Брук! — Мани вскочил на ноги и с жаром обнял мужчину. — Брук, миленький, мне так жаль, так жаль! — Ну что ты, что ты… ишь, расплакался… не ребенок уже поди, перестань. Что было, то прошло… А к Мирасю приглядись. Хороший альфа. И то что женат был, то ничего… два дитятки, два ангелочка у него и без папки… хорошо ли, а? Тебе как не знать… тоже сиротинушка… Мани отстранился и со вздохом пообещал: — Я пригляжусь, ты только не расстраивайся, Брук. А я, кажется, придумал, как могу общине знадобиться! — Ну и что надумал? — А у вас тут школа далеко, сам говорил, что зимой сани вязнут в снегу. А я бы мог с детьми заниматься. Грамоте учить и играть с ними. Как ты думаешь, это ладное дело? Брук сделал вид, что задумался. Потер подбородок. Закатил глаза под лоб, а сам еле сдерживал улыбку. Мани весь напрягся, подался вперед, заглядывая омеге в глаза. Хорошее ли дело за ребятами приглядывать? Пригодится ли он общине, что так легко, открыто взяла его под опеку, помогла в трудную минуту, не отвернулась от совершенно чужого им человека. Мани тоже хотел стать частью этой большой и дружной семьи, быть полезным. — Ну, Брук, миленький, или может?.. — спросил растерянно. Мужчина рассмеялся громко. — Ай да Мани! Ай да молодец! Ишь что удумал — за детьми приглядывать, да грамоте учить. Все тебе только спасибо скажут! Ладное дело, еще какое ладное! Всё у тебя будет хорошо. Никто здесь в обиду не даст. Да только и ты прекращай людей чураться… сидишь по вечерам… вздыхаешь горько. Мирась на танец звал — отказал. Гулять звал? — Мани кивнул. — Ну вот… отказал. Нехорошо так. Все полюбили тебя и не хотят зла. А ты, как дитя малое, вцепился за мой подол и боишься шагу ступить. Эх, Мани… — Я понял, Брук. Я… просто еще… Вдруг раздался гром и стук. Омеги, вздрогнув, обернулись на шум. — Ох, альфы с охоты возвращаются, — выдохнул Брук, — сигналят, что без потерь да еще и с добычей! Пошли встречать! Брук быстро зашагал вперед. Старики, дети и омеги с других изб тоже вышли во двор и все дружно поспешили к главным воротам. Мани побледнел. Смутная тревога заползла в грудь. Рядом вприпрыжку пробежали дети. Глаза их блестели в предвкушении. Несмышленыши, что с них взять… Но никто ведь не пропал, нет раненых среди охотников общины, все живы-здоровы. Так отчего же так зыбко на сердце? Мани сглотнул удушливый ком в горле. Ноги отяжелели, но он все же пошел за всеми, к главным воротам. Всадников встречали веселыми криками. Детвора визжала радостно, с любопытством крутилась возле телеги, но под шкуры не заглядывала. Дети знали, что за своеволие могут и наказать. Мужчины спешились. Брук подошел к супругу, обнял его. — … жив… — Да чтоб со мной сталось, — с хитринкой ответил Каси, — впервые, что ли, на нечисть идем? — И каждый раз переживаю, — вздохнул омега и отстранился. — Эй, охотники славные, чай трофей раздобыли? Каси заулыбался и сдернул шкуру. На телеге лицом вниз лежало длинное, худое, как жердь, тело. Мани никогда так близко нечисть еще не видел. Он ее вообще видел первый раз, хоть и жили они с дедом за кручами, но духи миловали… Нечисть зашевелилась, детвора взвизгнула и отпрянула от телеги. Охотники дружно рассмеялись. Один из них выхватил из-за пояса плетку и лихо огрел упыря по спине. Раздался яростный визг и на людей злобно уставились красные глаза с огромными вертикальными зрачками. — Путы на нем, не бойтесь. Сегодня вечером клыки гласно вырвем. Поклацает он еще челюстью. Нечисть с ненавистью зашипела, обнажая острые зубы. Глаза упыря потемнели. И что-то похожее на страх и обреченность промелькнуло в них, а может, Мани и показалось. Пленник захрипел, рванулся, цепи звякнули, но держали крепко. И тут Мани увидел, как из-под тела нечисти высунулась маленькая головка, сверкая испуганным, затравленным взглядом. Все разом ахнули. — Гадость какая… детеныш нелюди проклятый… — прошептал кто-то рядом с Мани. Это слово ударило под дых. Перед глазами мелькнуло лицо Вилана. И то, как он сосредоточенно что-то черкает в докладе, как устало трет виски и тепло улыбается ему. Горло вдруг сдавил непонятный горький стыд, будто предал он что-то особое, жизненно важное, потерявшись между двумя мирами, материком и нижним светом, резервацией и мегаполисом.